– Мам, я спать! – крикнул сын из комнаты.
– Ты не голоден? – спросила она и удивилась, что язык заплетается, а мозг ясен как никогда.
– Нет, – отозвался Эдик.
Хлопнула дверь в его комнату. Одна. Одной быть хорошо, особенно сейчас. Хочешь – рыдай или смейся, хочешь – голой ходи и пляши… О чем она?.. Скоро муж явится…
Марина умылась в ванной и вытирая лицо полотенцем, пристально изучала свое отражение в зеркале. А что? Правда, красивое. Тонкий разлет бровей, глаза с надменным блеском, особенный, экзотический прищур появляется, когда приподнят подбородок. А большой орлиный нос придает своеобразный колорит чертам, в профиль – некую царственность. Красавец нос (да чего говорить, у Клеопатры клюв грифа был, судя по изображениям на монетах, а мужики с ума сходили). Даже набухший второй подбородок удивительно шел и облагораживал пышнотелую Марину.
– И что? – спросила она себя вслух и ответила: – А ничего.
Матовая бутылка водки на данный момент – магнит, а сорокаградусное питье – эликсир, предел желаний, когда жизненный тонус на нуле. Лекарство потекло внутрь.
Житуха-то неудачная… паршиво сложилась житуха. Брюлики в ушах, под задницей сиденье Scorpio, на плечах норковое манто… А где же счастье, радость, покой? Где они? А нетути. Редкие проблески открывали завесу рутины, Марина жила, жила на всю катушку, теперь ничего этого не будет…
– Дорогая, водку хлещешь в одиночестве?
Она вздрогнула. О Кирилле забыла напрочь. Идиот, напугал, возник, как из преисподней. Марина подняла на него соловые глаза.
Подтянутый, сухощавенький, аккуратненький, гаденький. Тонкие черты его лица до того тонки – аж противно – сложились в подозрительно-жестокую мину. А какой есть ее муж? Бок о бок живет с ним двенадцать лет, знала его еще до замужества, а сказать определенно, какой Кирилл есть, не может. Он разнообразный, как хамелеон, как сам дьявол… О! Вон маленькие рожки торчат на голове… Марина передернула плечами и зажмурилась.
– Э, да ты, я вижу, назюзюкалась, – горько усмехнулся Кирилл, садясь напротив.
Он провел рукой по волосам… и рожки исчезли. Марина догадалась, что то был оптический обман: у Кирилла взлохматились волосы, свет падал под углом, рожки просто померещились. Но так реально, так явно, что мороз продрал. А Кирилл тем временем продолжал в назидательно-саркастическом тоне:
– В одиночку пьют лишь законченные алкаши. Значит, недомогание ты, моя дорогая, лечишь бутылкой… Печально, но факт. Ты спиваешься, любовь моя. Мать моих детей пьет, как лошадь. Ладно, – вдруг сказал он, увидев недовольно скривившееся лицо жены, – налей и мне, раз пошла такая пьянка.
Он почти не пил, во всяком случае, Кириллу приходилось тащить домой жену в непотребном виде, ей – никогда. И не курит он. Короче, сагиб без вредных привычек. Марина поднялась за рюмкой и пошатнулась.
– Ого! – воскликнул Кирилл. – Мадам, вы в стельку…
– Слушай, заткнись, а? – промямлила она. – Надоел…
Выпили. Вперились друг в друга глазами с ненавистью. А Кирилл на взводе, что не сулило райского вечера Марине.
– Закуска где, алкота? – спросил.
– А нетути! – радостно сообщила она, словно ей доставляло удовольствие не кормить мужа.
– Это уже стадия, – заводился Кирилл.
– Хватит, а?
– Артуру звонила? – решил переменить он тему.
– Дозвони-нилась этому мавру, – как назло язык спотыкается.
– Ну и?
– Ах-хинею нес. С-сказал, что Ник и И-игорь погибли при пожаре… Короче, сгорели… Ахххинея полная.
– Ага, так ты поминки устроила?
– Пошел ты на хрен!
Звонкая пощечина слегка отрезвила. Марина машинально схватилась за щеку, таращила на мужа глаза, прислушиваясь к звону в ушах. От души влепил пощечину, щедро. Через паузу Кирилл напомнил:
– В моем доме матом не ругаются. А теперь подробности. Мы остановились на звонке к Артуру… Дальше что?
– Он почти не говорил со мной, мавританская морда.
Польза от пощечины очевидна: язык приобрел упругость, передавая плавность трезвой речи.
– Естественно, – подхватил Кирилл, – он недолюбливает тебя. Согласись, на то имеет основания.
– Он и ты два мудака, – огрызнулась Марина. – Один черный, другой белый, два веселых му… – И вспомнила, что в доме ее мужа не ругаются матом, но занесло: – Оба вы мне настохренели. Ха-ха-ха…
Пощечина с другой стороны прервала поток грязных слов с идиотским смехом.
– Не ори, дети спят, – без эмоций сказал Кирилл, потирая пальцами, видно, ушиб слегка ладонь о щечку жены. – Артура не трогай. Он гений, а ты – сука. Не твоему паршивому языку трепать его имя. Мда-а… – протянул он брезгливо. – Сегодня разговаривать с тобой бесполезно. Пшла вон!