– А имя?
– Жанин, мсье.
Огни фейерверка сверкали в глазах Жанин, и была она прекрасна, как… как… черт знает кто! Повинуясь голосу плоти, он привлек мадам де Арле – кстати, она даже не упиралась – и с африканской страстью поцеловал в губы! Замечательно, что голова Абрама была перевязана, иначе она просто треснула бы от прилива крови. Ну и чего тянуть?
– Сегодня или никогда! – пылко произнес он. – Где ваша комната?
– Вы… не смеете мне…
– Где ваша комната? – И только крепче сжал мадам де Арле.
– В левом крыле со стороны сада на втором этаже. У меня всю ночь горит лампа… – произнесла она в замешательстве и вдруг спохватилась: – Нет, нет, не приходите…
Он еще раз многообещающе ее поцеловал, чтобы не забыла и представляла, что ждет ее впереди, после чего помчался к придворным.
Дождавшись, когда неугомонный Версаль затих, он очутился у крыла, где, надеялся, одно окно… А их горело три! Как же быть? Приложив титанические усилия, Абрам забрался на второй этаж, зацепился руками за подоконник и повис, но все же заглянул в комнату. Смутившись, он спустился вниз – не Жанин была в объятиях мужчины. Зато во второе окно залез легко. От древнего дерева тянулась толстая ветка, по ней и полз Абрам, как пантера, рискуя сорваться, да что не сделаешь ради любви. Под пологом на широкой постели спала женщина. Наконец! Она лежала на боку спиной к Абраму. Он осторожно присел на край постели и тронул за плечо ее, уставшую ждать, наверняка уснувшую. Она медленно поворачивалась к нему, а он, предвкушая наслаждение, нетерпеливо наклонялся к ее лицу, дабы сразу приступить к жарким поцелуям… и замер.
Нет, она не закричала, увидев негра на своей постели, через секунду испуганно вскрикнул он, так как едва не принялся целовать сморщенное и беззубое существо, спросившее голосом престарелой вороны:
– Вы ко мне? Ах, какой баловник.
Под хохот старухи Абрам кубарем слетел вниз, чудом не переломав кости.
Осталось третье окно. Но теперь Абрам был предусмотрительным и прежде хорошо рассмотрел, кто лежал на постели…
Павел шагнул в комнату, тронул дверцу старого шкафа. Издав тягучий, заунывный скрип, она открылась. Вещи Стеллы так и висят, покрываясь пылью, поедаемые молью. Он прилег на кровать, зажмурился. Последнее время он плохо спит. Не то чтобы бессонница, а так, вроде спит, но все слышит. Звуки, звуки…
Тишина имеет свои звуки, беспокойные. Это дом всегда нагоняет тревогу. Вся жизнь здесь прошла в ожидании беды, ожидания оправдывались. Но тогда причины были в отце. Откуда сейчас взялось это чувство беспокойства и ожидания чего-то плохого, что должно вот-вот случиться? Может, то, что произошло в доме пять лет назад, никуда не исчезло, а замерло, растворилось в стенах и теперь пугает тишиной?
В ту ночь он не спал. Лежал, думал, ждал. Она пришла под утро, бесшумно разделась и скользнула под одеяло.
– Я все знаю, – сказал Павел.
– Что – все? – испугалась Стелла.
– Ты села в машину, я видел. Ты проститутка.
– Да, – просто ответила она, точно речь шла о естественных вещах.
– Ты… Моя сестра… Ты не должна была… Грязная шлюха!
– Это работа, Павлик. За нее платят. Просто работа.
– Тебе нравится, я видел. Ты смеялась с девчонками, такими же, как ты.
– Потому что работа. Ничем она не хуже любой другой. У меня не было выбора, Павлуша. Помнишь, мы голодали? Это такое скотство, когда люди голодают… Не суди меня. Это же так просто: чтобы жить, человек должен есть, еду можно купить, а если нет денег, как купить? Видишь, все очень просто. Обыкновенный способ выжить. А теперь давай спать…
– Я так тебя люблю, а ты…
Он обнял ее, чуть не плача, уже жалея сестру и ненавидя себя за сказанные злые слова.
– Спи, ангел мой, спи. О Мадонна, как я устала…
Стелла не была католичкой, они вообще жили вне веры. Мадонну часто поминала мать, сестра, видимо, унаследовала от нее в тяжелые минуты обращаться к Мадонне.
За завтраком Павел ни словом не обмолвился о вчерашнем. Не было ничего! Только Стелла как-то странно рассматривала его, подперев подбородок кулаком, чем слегка смущала брата.
– А ты вырос, я и не заметила, – печально вздохнула она. – Совсем взрослый.
Стелла запретила проводить ночи в ее постели. Павел полностью переселился в свою комнату – чужую, одинокую и неуютную. Когда ее не было дома, он заходил к ней, открывал шкаф, обнимал вещи на вешалках и вдыхал запахи. Однажды, вернувшись вечером с тренировки, Павел с порога услышал, что на половине отца идет очередной загул. Постучал к Стелле. Она сидела на подоконнике и курила папиросу, выдыхая дым в форточку.