– Уж не ты ли собираешься ему рассказать? – с нотками угрозы спросила Ольга, она очень переживает за подругу.
– Я-то не расскажу… А Даша? Если они вместе спят…
– Не спят, – уверенно заявила Женька.
– Ты свечку держала? Или он тебе докладывал? – сощурилась Валя.
– Я бы знала, это чувствуется. Не спят. Вы бы видели ее! Как увидела меня, рот не могла долго закрыть. Вот пусть посидит, подумает… Должна же у нее быть самооценка! И потом, я не позволю обращаться с собой как с тряпкой. Я, разумеется, расстанусь с ним, но когда я этого захочу! Во всяком случае, если у них роман, то сегодня туда попала большая ложка дегтя…
Валя неодобрительно покачала головой:
– Все равно, девочки, нельзя так грубо вмешиваться. Мерс обязательно расследование устроит – кто его в клинику вызвал.
– А мы при чем? – воскликнула Ольга. – У нас выходной, мы наслаждались осенью за городом и понятия не имеем, кто у нас такой шутник.
Стуча каблучками по тротуару, девушки расспрашивали о каждой подробности визита. Валя высказала мнение, что Даша достаточно умно говорила и, в сущности, Женька ушла без определенной информации, своим необдуманным поступком Женя может, наоборот, подтолкнуть Мерса и Дашу друг к другу. Но Ольга была другого мнения, Вале оставалось пожимать плечами: черт его знает, может, за счастье стоит бороться именно так? Трудно сказать…
Отцы и дети
Иван Лукич проснулся поздно. В доме он строг и хранил традиции Домостроя. Да вот беда: из подчинения бабы вышли, совсем стыд потеряли. Как увидел он первый раз платья, какие приказано царем на ассамблеи надевать, так его удар хватил. Упал на лавку и до следующего утра слова не мог вымолвить. Разве ж можно титьки напоказ выставлять, сокрушался он, почитай, нагишом на людях показываться? Следующий удар едва в гроб не свел, ибо стоило каждое платье… Иван Лукич рыдал, расставаясь с кровными денежками. Да ладно бы дочери фасон показывали, а то и старуха туда же, декольте ей подай! Ну, старую после ассамблей бесовских Иван Лукич всякий раз учил дома кулаками. Дома он хозяин! И приказал дома носить русскую одежду: рубахи с рукавами и сарафаны.
Он каждое утро сетовал на перемены в жизни, а потом вставал, не видя в дне грядущем радости. Нет, одна радость была: он построил мануфактурную фабрику, что поставило его вровень с высокородными перед царем, фабрика приносила хороший доход. Но этого так мало! Вот если бы все это, а порядки остались старые…
Иван Лукич взглянул в зеркало. Фу, рожа-то без бороды премерзкая! Сколько лет с эдаким лицом, а привыкнуть не мог, особенно зимой плохо, мороз рожу сковывал, аки льдом.
– Филька! Филька, подлец! – заорал он.
– Тута я, – вбежал тот с ушатом.
Иван Лукич принялся с усердием мыть лицо и шею. Затем задал обычный утренний вопрос:
– Где все?
– Хозяйка дворню чихвостит, а барышни дансируют.
– Чего девки делают? – поднял Иван Лукич мокрое лицо.
– Дансам обучаются.
– По-русски сказывай! – рявкнул Иван Лукич.
– Барышень учит танцам хранцузский мусье.
Растраты! Кругом растраты на баб! Раньше-то никаких учителей бабам не нанимали, а теперь Петр велел обучать танцам и наукам. Сам-то Иван Лукич ни за что не стал прыгать козлом, а вот старуха его…
– Ко мне девок зови.
Филька убежал, а он вытерся утиральником, накинул кафтан. Тотчас явился Филька:
– Барышни велели передать, что некогда им, к следующей ассамблее готовятся.
– Что?! – взревел Иван Лукич. – А ты их дубиной гони! Пшел! И скажи, что покажу я им! И мусье ихнему покажу!
Минуту спустя три девицы на выданье предстали с недовольством в лице. Побагровевший Иван Лукич, едва сдерживая гнев, прохаживался перед выстроенными в одну линию девушками, сцепив сзади руки, чтобы не надавать дочерям пощечин.
– Отчего не явились по первому зову отцовскому? – спросил.
– Папа́, мы… – начала старшая.
– Молчать! До особого моего дозволения рта не раскрывать! Перечить отцу! И кто?! Родные дочери!..
Он разорялся, вышагивая по опочивальне, а девушки смотрели прямо перед собой как солдаты, но без ужаса пред гневом родителя. Три девицы – три кобылы, выше папы на голову, статные, грудастые, бедрастые и замуж не хотят! Тремя дочками наказал господь несчастного Ивана Лукича, сладу с ними нет, строптивы, а под волосами в скудном умишке одни наряды и «дансы». Честно говоря, он сам не знал, зачем позвал их, разве что проклятым «дансам» помешать, он ведь отец, имеет право.
– Пшли вон, – сказал и указал на дверь.
Девушки не уходили, толкали в бок младшую, Асечку. Та хоть и смела без меры, а переговоры вести не решалась.
– Чего стоите, коровы? – удивился Иван Лукич. – Я, кажись, ясно сказал: пшли вон, дуры.