— Конечно, их замуж волкодаки возьмут. — спокойно, но с твердостью в голосе уронил Горан. — Дочери нашей крови они, а за людишек замуж выдавать их я не собираюсь.
Легкая тревога одалило мое сердце, оттого я и мягко заметила:
— Люди не так уж и плохие.
— Ты, видимо, забыла, что они сделали с твоими подругами, собирались сделать с тобой. И двадцать весен назад собирались сгубить твою мать!
Жестко резанул по больному альфа, не прекращая шаг, я поджала губы. Горечь затопило рот, на языке вертелось злое: «Я помню, как и то, что сделал со мной ты!». Но комок желчи пришлось проглотить. Как бы сильно я ни злилась, и ни было бы обидно, нельзя было поджигать уже погасшие угольки. Своими яростными обвинениями я обожгу не только его, но и себя.
Оттого промолчала. Но, кажется, не только я подумала об этом, Горан внезапно замер на месте, я увидела, как напряглась спина под теплым кафтаном, и замедлила шаг следом.
— Я знаю, о чем ты подумала, Снежка. О чем вспомнила. Былого не воротить, как бы сильно мне этого не хотелось. Но одно ты должна понять наверняка: у волкадавов не принято продавать жен, детей в качестве откупных за карточные долги. Не принято и вовсе продавать своих побратимов. Дети — это дар богов, святое. Женщины — это в первую очередь мать, которая привела тебя в этот мир, это жена, которая заботится о тебе и продливает твой род. Это дочь, которая созрела из твоего семени. И за них мы в ответе. У людей по-другому.
Я понимала, о чем он толкует. Волкадаки становились в очередь, чтобы подержать малышек в источниках. Они притащили перину, одеяла, одежду для бедной незнакомки Млады. И даже за ночь отремонтировали дом! Ради чужой девчонки из человечьего рода. Это говорит о многом. И все же.
— Но и среди них есть хорошие.
— Есть, — неожиданно согласился Горан, возобновляя шаг. — Но до обиды мало.
Крыть было нечем, и, молча кивнув, я двинулась вслед за ним.
Уже у крыльца я юркнула впереди и отодвинула для него дверь. Млада, к слову, уже проснулась, и, судя по свежему виду, Русала помогла ей умыться, расчесала темную косу и поменяла ночную рубашку на более тольще и добротную.
Узрев огромного Горана в дверном проеме, она обеспокоенно поджала коленки к груди и сжалась, с надеждой глядя на сверток в его руках.
Но Горан, если и растерялся, виду не подал, уверенно подошел к ней и протянул малышку.
— Держи, мать, свою малышку.
— Спасибо, господин… Спасибо…
Млада тут же прижала крошку к своей груди. Отпустила горловину, и крошка, отыскав сосок, спокойно принялась за еду.
На бледных щеках альфы расцвел робкий румянец, кашлянув, он тут же отвел взгляд и, пронеся мимо меня ветром в сторону двери, бросил попутно:
— Если что будет нужно, говори.
Дверь хлопнула позади, а я подошла к девчонкам. Русала с интересом наблюдала за новорожденной, с умилением прижав руки ко рту.
— Какая она крошечная, Снежка. Как выживет-то? Хилая совсем!
Млада напряглась всем телом от услышанного и с испугом глянула на меня. Через чур уверенно я кивнула.
— Подержим еще пару семиц в теплой воде у волкадавов на руке, чтобы к родной крови привыкли, да дух зверя окреп. А девочки им помогут дышать магией воздуха. Да и Микита тоже.
— Он разве воздушник?
Как бы невзначай поинтересовалась Русала, отводя взгляд.
— Он целитель, маг жизни. Очень сильный, кстати. Своей силой он им легкие латает. Если Марфа и Стеша отправляет туда воздух, то он заставляет легкие сами работать.
— Очень добрый пан. — устало прислонилась к подушке Млада. — Благодарю богов от души, что на его пути я попалась. А он с вами мне помог. Да благословят вас боги.
Глава 24
— Возьми еще мяса. И молока побольше выпей. Аглая, принеси еще сушенных ягод. Снежки они понравились.
— Но во мне больше не лезет.
Нахмурив густые брови, Горан недовольно поджал губы и уперся в меня грозным взглядом.
— Тебе надобно хорошо питаться.
А у меня скоро брюхо треснет! И похлебка с мясом, и квашенная капустка с грибами. Сало с чесночком тоненько пошинковали. Ну куда во мне столько! А Аглая еще целую миску сушеной земляники с малиной притащила.
— И вправду, Снеж, попробуй-ка еще и это…
В столовую вошла другая оборотница с тарелкой чего-то жареного в руках, чье имя я, к своему стыду, не запомнила. Горький запах обжег гортань, и весь мой ужин норовил вырваться наружу в сию же секунду. Прикрыв рот рукой, дабы не опозориться перед всеми жителями дома, а в придачу и испортить им кушания, сорвалась с места пущеной стрелой.