Жар забурлил в животе, а страх — в груди. Что он со мной творит-то⁈
Крепкая грудь тяжело вздымалась, прогоняя воздух через легкие мужчины. Мазнув по мне взглядом, он подарил мне на прощание дерзкую улыбку и, подхватив рубаху, покинул шатер. Даже сапоги не взял.
Занавеска с тихим шипением отошла в сторону. Вацлав бросил на меня изучающий взгляд, под которым я сжалась от страха, и неодобрительно покачал головой.
— Мой тебе совет, Снежинка, не перечь зверю. Хуже сделаешь.
Вацлав ушел, оставив меня одну. Чуть погодя в шатер один волкодаков, чье имя я не знала, принес мне похлебку и ножку куропатки, поджаренную на костре.
Есть не хотелось совсем. И я слегка поклевала, а поднос убрала в сторону. Весь день я практически просидела в шатре. Никто не заходил. И это немного пугало.
Зачем я Горану?
Утеха на ночь? Так смог бы снасильничать еще прошлой ночью? Он как будто играет! И этот странный разговор с воеводой. Он поддержал мою ложь и прикинулся больным. Хоть и здоров как бык!
Они ждут князя? Ведь об этом Горан говорил Вацлаву? Правосудье произойдет от рук князя. И про выгоду еще что-то.
Арррррррр.
Жуткий сон тоже не давал покоя, я чуяла беду. И в этот раз она по мою душу идет. Но от кого ждать удара в спину? Воевода? Горан? Князь?
К вечеру меня сморил сон. Устроившись поудобнее на лежаке, я уснула. Сквозь марево небытья чуя, как крепкие руки снимают с меня одежду, лоскуток за лоскутом.
— Упрямица какая, снова эти обноски одела. Ну ничего, ничего. Мне не лень тебя вновь раздеть.
Голос Горана меня даже во сне настиг. Повернувшись на бок, я тихо пробурчала на грани яви:
— Плохой ты и вредный…
— Нет, сладкая. — хмыкнул мой сон голосом волкодака. — Врединка у меня ты, но мне это даже нравится. Зверя моего не боишься. Сильная. Хороший плод понесешь. Свирепее даже меня.
— Ты уверен, брат?
Мелькнул голос Вацлава.
— Мой зверь еще никогда так сильно не хотел оплодовить самку. А она ведь еще не течет. Когда время настигнет и утроба созреет, окончательно контроль потеряю. — хрипло молвил черноволосый. — И так сил терпеть нет. Одно останавливает: человек она. Не выдержит всей страсти разом. Приучать надо.
— Я впервой ее за белую волчицу принял. Еще и диву давался, что они самку на войну пустили.
— И меня такие думы терзали, — согласился Горан. — Да только сколько ни звал ее зверя, глухо. Выходит, что человек она. Но не беда, раз богами присланная понесет мне и дитя, и лаской одарит в постели.
— Совет будет недоволен, брат.
Мрачно заметил Вацлав, на что второй оборотень недовольно гаркнул:
— В бездну совет с их поучениями. И так мало нас осталось. Начистили, суки, кровь. А мне с братом расхлебывать! Как белые захотели, чтобы пару голов осталось и всё?
— Не бузи, друг. Я на твоей стороне, ты же знаешь. Но и ей трудно придется, волкодаки не люди. Как бы не сбежала.
— С круглым животиком далеко не сбежит. А я уж позабочусь, чтобы мое семя в ней расцвело в ближайшую луну.
— Так уверен, что понесет?
— Чую это.
На этот раз жуткие сноведения не будоражили мое сознание, а на утро я проснулась одна. Хоть и подушка рядом оказалась примятой.
Привстала и, отыскав свою одежду, мигом облачилась в потное платье. Кое-как расчесала волосы пальцами и заплела косу.
Вокруг было ни души. За плотными стенками шатра тоже не было слышно привычного гула мужиков. Куда это все подевались?
Глава 11
Сладковатый запах крови защекотал ноздри. Это было странным ощущением. Много крови мне довелось повидать, да окрасило мои руки. И в деревне, когда жила, а когда призвали на фронт, тем паче!
Я знала запах крови, но никогда не ощущала такой бешеной скачки собственного сердца в груди от одного только аромата. Не знаю откуда, но я знала, что кровь свежая.
Чуяла это всем нутром, и предвкушение разливалось по сосудам, словно терпкое вино, пьяня.
Ведомая странным ароматом и предвкушением чего-то так сильно желанного, я зашагала по тропинке, пробитой солдатами по густой траве.
Чем ближе я приближалась, тем сильнее нарастал гул и давил странный страх и ощущение чего-то тяжелого. Сильного. Неумолимого.
Прошмыгнув мышонком за крайним шатром, я замерла нерешительно, оглядев ораву солдат, что замерли на месте. Они тихо перешептывались и косились на странных всадников. Их плащи алели в рассветных лучах солнца, кольчуги были черными, а половину лица прикрывал темный шарф, отчего узреть можно было холодные, как стужа, глаза.