Ушел старец за полночь, глянув на Любаву уже не так строго и хлопнув Микитку по-отчески по плечу.
Ласкана тоже упорхнула к себе в избу. Воята, умаявшись слушать героические рассказы, так и уснул на топчане. А золовка не стала его забирать, так и шепнула Любаве напоследок.
— Ты дурного не подумай, да только я у вас его оставлю. Ненужных сплетней избежим.
— Микитка мне как сын, Ласкана.
— Я знаю это, — кивнула женщина, — Только всем не объяснишь. Сплетня уже по селению ходит, не спроста свекр наш заявился. Пускай поспят мальчишки вместе.
Кивнув напоследок доброй родственнице, Любава тяжело вздохнула. Она вроде баню затопила для Микитки, но, войдя в избу, лишь покачала головой. Устроившись на плече доброго молодца, Воята тихо сопел, как и их гость.
Зря, выходит, топила.
Хотя, неизвестно еще, когда Буран вернется.
Застыв на крылечке, она вслушивалась в тихое шипение лесных жителей.
Кажись, и вправду жизнь налаживается. Скоро Снежинка вернется. Вместе они станут жить.
— Любава, ты почему на дворе в такую темень?
Голос Бурана рассек ночную тишину. Тихий такой, не понять, когда подойдет.
— Тебя жду.
Пожала плечами женщина, рассматривая Бурана. Волкодак удивился от ее слов, глянул на избу, потом повернул взор очей обратно на суженную.
Видать, гость в избе уже спит. Ревность сжало сердце, но он не хотел думать плохо о Любаве. И делать ей больно словами или делом.
Тем более что Мороз сказал, будто этот гонец прибыл от Снежинки, письмо привез.
Тяжко вздохнув, Буран присел на крыльцо рядом с черноволосой.
— От Снежинки весточку получила?
— Да.
Кивнула Любава и вся сжалась. Замерзла, поди.
— Где она, написала? Что с ней? Здорова ли?
— Боги милостивы. — выдохнула в ответ Любава, — Сказала, что скоро домой отпустят.
— Значит, они где-то по близости. — вслух рассуждал Буран, — Северо-западный полк домой отпускают, милая моя. А гонец в избе спит?
— Умаил его Воята с расспросами, — хмыкнула Любава, а потом доверчиво глянула Бурану в глаза, предаваясь воспоминаниям, — Знаешь, он так вымахал, дубом в высоту. Прям молодец. А я помню, как его на руках качала и земленикой с парным молоком кормила. Он же на войну мальчуганом ушел, а вернулся мужчиной.
Камень, давящий на грудь Бурана, растворился от слов Любавы. Значит, дитем его на руки качала, как сына приняла.
— Пускай спит тогда.
Неожиданно молвил волкодак.
— Путь неблизкий, а завтра снова на коня и вскачь. Отдохнет хоть немного. Да и нам с тобой уже пора прилечь. Он было встал с лавки и протянул жене ладонь. Она робко за нее схватилась, подымаясь на ноги, и тихо шепнула, огорошив мужа своими словами:
— Я баню растопила, может, помыться хочешь?
— Хочу. — уверенно молвил Буран, глядя прямо в очи любимой. — Принесешь чистую рубаху да полотенце?
— Принесу.
Тихонечко пискнула Любава, отпустив его ладонь и возвращаясь в дом. Взяв все нужное, она на миг замерла на месте.
Пальцами очертила узор на полотенце и задумалась. Правильно ли делает? А если нет?
А…
Плюнув на дурные мысли, женщина аккуратно прикрыла дверь за собой и отправилась в предбанник. В конце концов, она только чистые вещи и полотенце ему передаст. А потом вернется в дом. Ляжет спать. И все.
Оставив вещи на лавке, она нерешительно глянула на дверь в баню. Уже собралась развернуться, как услышала тихий голос Бурана из-за двери:
— Любавушка, милая. Поди сюда, голубушка моя.
Прикусив нижнюю губу, женщина взялась за деревянную ручку и толкнула вперед. Горячий пар обжег лицо, а капельки воды вмиг осели на волосах.
— Звал, Буран?
Громко спросила она, пытаясь разглядеть в густом паре очертания волкодака.
— Звал.
Буран сидел на низкой скамье. В одних подштаниках, с голой грудью и взмокшими белыми волосами. Вытянув ноги перед собой да устало отпустив голову вниз.
— Устал я, милая, сил нет. Помоги помыться.
Попросил с добротой в голосе, тихим, завораживающим голосом, что Любава не смогла отказать. Оставила башмачки на пороге и носочки стянула, а потом направилась к нему.
Зачерпнула из бочки в тазике водички побольше. Да стянула с веревочки над окошком тряпицу. Зачерпнув мыла из баночки на подоконнике (на мыле волкодаки не скупились, покупали бочками у торгашей), она двинулась к нему.
Присела на краешек скамеечки и принялась мокрой тряпицей растирать напряженную спину.
— Сильнее, милая, не щади. Не заслужил я твоей жалости.