— Пахнет твоей кровью, Снежа!
В панике, желая избавиться от ненавистной близости, я забилась в его руках диким зверьем, готовая солгать что угодно, лишь бы он не трогал.
— Не прикасайся ко мне! Не надо! У меня…
— Довольно! — рявкнул Горан, одним махом повернув меня к себе спиной и прижав широкой ладонью животом к столу. — Не смей мне лгать, что кровишь от женских дел, они у тебя при старом месяце! А вчера был только полумесяц!
Ужасный треск ткани оглушил меня. Обнаженную спину ошпарил мужским взглядом, а меня будто вернули в ту ночь на алтаре. Страх и унижение скрутились в единое.
Кажется, Горан рычал.
— Откуда это? Кто посмел подобное с тобой сделать⁈ Кто⁈
— Пусти меня, чудовище! Не трогай! Не трогай!!! Аррррр!!!
Рявкнула я, ощущая, как волчий вой вырывается из глубин. Мгновение, и мужчина шагнул назад, отпустив бедную меня. Пока я осела на каменный пол на четырех лапах, на обносках своего платья. Затравленно глядя на потрясенного моим спонтанным обращением волкодава, я попробовала зарычать на него. Но вышло жалко.
— Обращайся обратно, Снежа! — строго молвил Горан, сощурив свои серые глаза, сдерживая свой гнев, судя по поджатым губам.
Но тут я скорее ощущала, чем понимала, в зверином облике у меня по больше удачи будет убежать, чем в людском.
Покосилась взглядом на окно. Он тоже это заметил. Помрачнел сильнее и строго мне запретил, будто прочитав мои думы.
— Не смей!
Но зверь не желал его слышать, моя волчица желала свободы. Подальше от своего обидчика. И бросилась к окну. Треск, вскрик, удар. И боль.
Но главное — свобода!
А впереди густая чаща леса, где можно затеряться и зализать раны.
Я много плутала между толстыми стволами, стараясь дальше укрыться за густыми зарослями и могучими кронами деревьев.
Все тяжкие думы будто испарились, оставляя за собой лишь самые важные дела для жизни:
Чувство голода,
Чувство жажды
И опасность.
Лапы болели, видимо, я им навредила, когда приземлилась со второго яруса прямо посреди двора в осколках толстого заморского стекла.
Но, гонимая призрачным ощущением свободы, я не могла остановить эту бешеную скачку. Ароматы лесного богатства сводили с ума. Еще немного, и настанут заморозки, я это чуяла. Но сегодня и вправду был до неприличия солнечный день.
Листва почти осыпалась, земля почернела, и только небо голубое и чистое.
Внезапный запах привлек мое внимание.
Остановившись, я огляделась, поворачивая белую башку то вправо, то влево. Прислушивалась, приподняв забавно ушки. Никого.
Но я определенно ощущала, что за этим валуном чужие. Чужая территория. Запах засохшей крови на валунах грозился грозной расправой, если я перейду черту.
Из любопытства я подошла ближе, ткнула мокрым носом в черный камень и тут же, болезненно поскуливая, отскочила назад.
Пахнет смертью и чудовищами. Сильными. Крупными. А я маленькая. Они мне сделают больно. Убьют. Если поймают на их территории.
— Ты ведешь себя как новорожденный щенок.
Голос альфы заставил меня обернуться на четырех лапах и угрожающе на него порычать. В зверином обличии я была увереннее перед своим чудовищем.
Как так быстро он меня нагнал, и еще и нашел?
Привалившись плечом к старому дубу, волкодакт держал руки в карманах штанов, задумчиво меня осматривая. Он не гневался, как я предполагала вначале, а лишь устало рассматривал меня. Будто желая разгадать загадку.
— Это граница соседней стаи — беров. Они пусть и крупнее нас, но не настолько наловчились быстро убивать, как волкодакт. Пусть мы и живем в мире. Но черта земли — дело священное. Она прикреплена их кровью и костями мертвых зверей как символ о нерушимости наших договоров. Шагнешь за валун, нарушишь границу, и они тебя убьют.
Как ни странно, я все поняла и быстро отползла на пушистом заду назад, подальше от черты.
Усталый смешок раздался позади меня.
— И вправду как новорожденный волчонок.
Отлепляясь от коры дуба, Горан медленно двинулся ко мне. Я тут же встала в позу, шерсть поднялась дыбом, и угрожающе на него зарычала. Но волк не сбавил шага, мало того, даже бровью не повел.
— Ты лапы себе изранила, глупенькая. Дай помогу.
Я ощетинилась сильнее, клацнула зубами, но укусить не смогла. Лапы и вправду болели, и стоило мне неловко присесть на одну из них, как острая боль стрелой пронзила, заставляя снова упасть назад и больно заскулить.
— Дай лапки. Вот так.
Твердая рука мягко очертила пальцем ниже кости и извлекла острый осколок. Ой, мамочки! Я дернулась, пытаясь уползти, но Горан не отпустил, взявшись за вторую.