Забродные шляхтичи, эта «голота», дело в тех краях обычное. Сбежит такой панок из дому, сядет на коня, да и промышляет разбоем, покуда его самого не прикончат свои же или чужие. Вполне могло статься, и Соломия не стала расспрашивать лишнего. Знала она, как мир людской переплетается в злобе и нужде.
Он окрестил себя Яреком. Боле о себе ни словечка не обронил, принял её помощь с отчуждённой благодарностью, словно стыдился своей немощи. Но вот, когда она сдёрнула повязку, дабы узреть, как затягивается рана, - а затягивалась оная на глазах (мясо срасталось, кровь утихомирилась, оставив розовый рубец), - Ярек вдруг дёрнулся и отпрянул, уставившись на плечо своё с ужасом, перемешанным с недоуменьем.
— Что... что сие? — прохрипел он, касаясь кожи, где только что зияла дыра. — Раны... они... как? Колдовство у тебя эдакое?
— Не страшись, Ярек, — взмолилась Соломия, простирая к нему ладони. — Мазь то моя, семейный секрет. Не бесовщина, а природа сама, сила её чистая! Она плоть сращивает быстрее, нежели время дозволяет, да без цены лукавой.
Он моргнул, недоверчиво ощупывая бок, где колотая рана уж обратилась в тонкую черту, и пробормотал:
— А в деревнях бабки шёпотом над ранами чародействуют, да толку чуть. Неделями гноятся.
— Мир людишек мне чужд. Расскажи, Ярек, как там, за опушкой? Что за люди сии шляхтичи, что за конями гоняются? А грады? Правда ли, что в них хоромы выше деревьев, и люди там торгуют не хлебом, а золотом да шелками?
Он помешкал, искоса поглядывая на Соломию, а потом нехотя заговорил. Толковал он о пыльных шляхах, где караваны тянутся; о ярмарках, где смех мешается с бранью; о панах, что в замках восседают, и о простом люде, что гнётся под их волей.
Соломия вслушивалась, и очи её блестели подобно звёздам в лужице. Мир оный казался ей притягательным, яко запретный плод.
Она томно вздохнула, воззрившись на острый месяц, что блистал в ночном небосводе.
— Надобно мне идти, Ярек, — молвила она тихо. — Задержалась с тобой. Но... коли желаешь, свидимся здесь завтра, на рассвете? Расскажешь ещё о мире своём.
— На рассвете не смогу. В полночь.
— В полночь?.. — Призадумалась Соломия. Не придётся ли потом перед Мареной душу изливать? — В полночь я не могу.
— Тогда в вечерний час, в этих же краях, коль свидимся – буду рад.
Она не знала, конечно, что в тот день, когда на их дом наткнулся заблудший отряд ляхов, искавших добычи и вина в глухих хуторах, именно этот юноша в обличье огромного серого зверя принял бой на дальних подступах, заглушив рыком лошадиный топот, а потом, истекая кровью, дополз до болота, где и застали уходящие лучи солнца его превращение, которого он так страшился на людских глазах. И что роль раненого странника, столкнувшегося со «шляхтичами», была для него горькой ложью, под которой скрывалась тайна, оберегающая покой их дома.
Соломия не обмолвилась ни словечком Марене о той встрече, но наутро, когда они развешивали собранные травы на просушку, словно невзначай, спросила:
— Матушка, а что сие значит - «мавка»?
Марена, перебирая зверобой, вскинула на неё очи, полные внезапного испуга:
— Откудова ты сие слово подхватила, дитятко мое?
— От людишек. Подслушала, как они в лесу промеж себя гуторили, когда стерегла, чтоб не заплутали в дебрях у ручья. Один другому молвит: «Молчи, то мавка кружит! Заманит в болото!» А я-то и не заманивала никого, лишь хотела, чтоб услышали плеск ручья да вышли на тропу...
Марена тяжко вздохнула и отложила травы в сторону.
— Мавка, - то дух лесной, душа младенца некрещёного али девы, что ушла из жизни не своей смертью. Обитает она в чаще, у вод, красавица писаная, песни заводит заманчивые, да красота та - сплошной обман. Ведёт людишек в погибель из тоски своей али злобы. А люди, когда страшатся того, чего уразуметь не в силах, нарекают тому именами жуткими.
Она обняла Соломию, прижимая её голову к своей груди:
— Ты не мавка, родимая моя. Ты - живая, и в десять раз краше да опаснее любой мавки. Ибо ты - настоящая. Оттого и не пускаю тебя к людям. Не поймут они твоей красы, твоего ума, твоего дара божественного. Для них то будет либо чудо, либо порча диавольская. А что творят с тем, что пугает и в мир не укладывается, ты и сама ведаешь из моих сказов. Могут они тебе зло страшное учинить, ибо душа твоя чиста и не ведает их козней да жестокосердия.
Сказать по правде, не выкинула Соломия их разговор из головы. Слово «мавка» так и засело в душе её, словно колючка репейника. Втихомолку, бывало, как только выдастся час свободный от уроков да от травяных сборов, уходила она в самые сырые уголки леса, к самым топким омутам, где ива плакучая над водой склоняется. Стояла там подолгу, притаив дыхание, и слушала. Слушала шёпот листьев, журчанье струй, крики невидимых птиц - не прозвучит ли в этом хоре особый, девичий голос, не мелькнёт ли меж ветвей не лицо человеческое, а лик лесной девы? Искала она сестёр своих, как думала, по духу, таких же одиноких, не от мира сего, живущих на грани меж светом и тьмой. Думала: «Авось, найду я с ними общий язык, авось, поймут они меня без слов, ибо судьбы наши схожи».