Когда магнаты пировали, а мужики в хатах голодали, когда бунты крестьянские полыхали яко пожары в степях, а разбойники шляхетские да дезертиры из войск королевских рыскали по лесам, сея смерть и разор, явилась напасть.
Марена, подбегая к своей избушке, побледнела, и лицо её исказилось ужасом познания. Она почуяла приближение своры людской, отравленной злобой и алчбой. Не молвя не слова, принялась она творить самое могучее из защитных заклятий своих, черпая силу из природной стихии. Она раскинула руки, выкрикивая тёмные заклинания, что ранее не слышала из её уст Соломия, и избушка на глазах стала превращаться в груду поваленных стволов, проросших мхом да паутиной. Но не была готова Марена к обороне. Силы её, истощённой недавними чарами, не хватило бы на долгое сопротивление.
Слишком много крови пролилось в тех краях. Шляхтичи резали мужиков за бунты, солдаты жгли деревни за пособничество повстанцам, а разбойники грабили да насильничали, отравляя источники колдовства - ту чистую силу природы, что ведьмы черпают из земли да вод, но ныне осквернённую злобой человеческой.
— Соломия! — закричала она. — Собирай узел! Зелья самые сильные, те, что ядом да чарами пропитаны, коренья целебные, от ран смертельных да нож мой серебряный, закалённый в лунном свете! Живо, дитятко!
— Матушка, я без вас не побегу! — вскрикнула Соломия, цепенея от ужаса. Бежать одной в лес - то верная погибель от волков истинных али от тех, что на двух ногах ходят с секирами да похотью в глазах.
— Молчи и слушай! — зарычала Марена, и в очах её вспыхнула ярость, смешанная с любовью материнской. — Они здесь! Их тьма-тьмущая! Защита моя долго не продержится - силы мои слабы, а смерть вокруг отравляет чары! Беги в село к людишкам! Сейчас же! Там, среди толпы мужицкой да баб базарных, тебя не сразу сыщут! Беги, родимая, беги, покуда не поздно!
Но поздно уж было.
Колдовство Марены ослабло.
Из чащи густой, с диким гиканьем да улюлюканьем, высыпалась свора обросших мужиков, в лохмотьях рваных, пропитанных грязью да кровью чужой, с очами безумными, горящими алчбой да похотью, яко у бесов. То были разбойники, дезертиры из войск шляхетских. Увидели они избушку, полную диковин ведьмовских, и радостный рёв вырвался из глоток их: «Вот она, ведьма! Жги её! Хватай девку!» - и ринулись они вперёд, секирами махая да ножами сверкая.
Тут же в самую гущу своры врезался волк, инициируя бойню не на жизнь, а на смерть. Клыки его рвали плоть и ломали кости, в то время как могучие лапы, с когтями стальными, раздирали животы да горла. Он был нечеловечески силён. Отбросил одного разбойника, перекусив ему руку у локтя, и кровь брызнула фонтаном алым, пачкая траву; другого в прыжке повалил, вгрызаясь в шею, и хруст позвонков разлетелся по поляне, а хрип умирающего смешался с воплями товарищей. Третьему посчастливилось стать тем, кому вспороли брюхо, вывалив на землю скользкие кишки, и воздух наполнился смрадом смерти:
— Убейте его! — кричал один разбойник.
— Что за бесовская псина?! — кричал второй.
Сталь скрежетала о клыки, а мечи да секиры рубили воздух. Волк кружил, прыгал, рвал - одного отбросил в кусты с разорванным плечом, где тот корчился, воя от муки; другого укусил за ногу, переломив кость, и тот упал, катаясь в грязи, смешанной с собственной кровью.
Озверевшие от голода да войн разбойники не щадили никого. Их было слишком много, и они наседали, окружая, коля копьями да рубя топорами. Один из них, здоровенный детина с секирой огромной, кованой в кузницах шляхетских, улучил момент, когда волк отвлёкся на другого, и с криком «Вот тебе, пёс окаянный, за братьев моих!» обрушил острое лезвие на спину его, рассекая шкуру да мясо до кости.
Хлынула кровь зверины тёмной рекой, оскверняя землю да заставляя реветь его от боли нестерпимой.
Разбойник осклабился в торжестве, но радость его была недолгой. Волк, рана которого обнажила рёбра, хоть и пошатнулся, всё ж в последнем порыве вгрызся в ногу нападавшему, перекусывая сухожилия яко тростинку, и детина тот рухнул, воя от боли.
Марена, узрев сие, замерла на миг, и очи её, доселе полные ярости материнской, почернели. Рана волка была раной её собственной души, и она, измазав ладони в крови гостей незваных, поспешно прошептала: