— Да восстанет Тьма. Кровь за кровь. Жизнь за жизнь. Жертвую тебе годы свои, дабы сеять смерть.
И та сила, что годами пряталась в душе Марены, прорвалась наружу ползучим мраком, пожирающим всё на своём пути.
Тело её содрогнулось в хореи, а вены вздулись огненно-красными реками под кожей, в то время как волосы поседели и встали дыбом. За каждое заклятье, что сеяло смерть, она отдавала кусок своей жизни, те годы, что могли быть полны покоя в лесной глуши, но ныне уносились в пучину, оставляя её слабее, старше и ближе к могиле.
Ведьмы, гонимые инквизицией да суевериями, знали: милосердие к врагам – то есть смерть для своих.
Руки её раскинулись, пальцы скрючились, яко когти, и из земли, из корней деревьев, поползли щупальца мрака, что обвивали ноги разбойников и впивались в их плоть. Один из них попытался рубануть по щупальцу, но оно в ответ хлестнуло его по лицу, раздирая кожу до кости, и кровь брызнула, смешавшись с криком агонии: «Матерь Божья, что сие за бесовщина?!»
Другие ринулись на Марену, гиканьем да бранью пытаясь заглушить страх: «Жги ведьму! Режь ее!». Она взмахнула рукой и пред ней возник могучий чёрный вихрь, полный шипов, что рвали одежду да человеческое мясо. Тела завертелись, секиры вылетели из рук, и шипы вонзились в животы и в глаза, превращая летающие мясные мешки в кровавое месиво с хрустящими костями. Внутренности вываливались наружу, кровавым дождём пачкая товарищей, пока годы жизни неумолимо покидали Марену.
Свора пала. Тела лежали вповалку, растерзанные, с вырванными глазами и вспоротыми брюхами.
Марена осела на колени. Жертва тьме взяла своё, отняв у неё, быть может, десяток лет.
На протяжении всей битвы, Соломия тащила израненного волка как можно дальше, в глубину леса, и вот, когда они оказались на безопасном расстоянии, она припала к его телу, хныча:
— Волче мой, не умирай, не покидай меня!
Кровь хлестнула на подол её рубахи, пачкая холстину. Торопясь она выхватывала из узла мази свои, что варила под луной бледной, пропитанные соками трав лесных да шёпотами чар простых. Намазывала она на раны страшные, где мясо обнажало кости белые да вены рваные, и всё бормотала, срываясь в рыданиях:
— Держись, милый мой, держись, страж верный! Я замажу, я исцелю тебя, не уйдёшь ты от меня в тьму холодную!
Слёзы её капали на шкуру звериную, смешиваясь с кровью его, и ослабевший волк мог только лизать её руку шершавым языком, тёплым ещё, но уж холодеющим.
Тело раненого зверя стало меняться.
Шерсть втягивалась в кожу, кости, перестраиваясь, захрустели, и на окровавленной земле вместо волка предстал… Ярек.
Очи его, полные боли да бесконечной усталости, встретились с потрясённым взглядом Соломии.
Всё встало на свои места в одно мгновение, обнажая истину.
Вот тебе и охраняющий взор волка, что стерёг её в бурях лесных; и странное понимание в очах Ярека, когда он сказывал о мирах дальних; и тоска та, что витала в их встречах; и тайна, что жгла душу; и любовь запретная к тому, кто всегда был подле в ином обличье, сторожа её яко сокровище в ларце. Волк и Ярек - один и тот же, оборотень, дух-хранитель, связанный с нею чарами, но влюблённый по-своему, по-человечески, в деву лесную.
— Нет... Нет, Боже, нет! — завопила Соломия.
Сердце девичье разорвалось, ужас смешался с любовью и слёзы хлынули потоком, застилая очи.
В миг потрясения, когда мир закружился в вихре боли, пробудился в ней дар истинный, целительский, с помощью колдовства тёмного, что таилось в крови её по праву Седьмой Дочери.
Неконтролируемая сила хлынула из неё, превращаясь в ладони серебристым сиянием, и рана Ярека стала затягиваться на глазах. Кровь унималась, но цена была велика: одна прядь её волос, платиновая, начала чернеть, яко сажа. Дар сей черпал свет её души, обменивая его на тьму.
Дрожащая рука Ярека накрыла её ладони, останавливая поток неукротимой силы:
— Нельзя... — прошептал он, и из уголка губ его выступила струйка крови. — Силу... свою потратишь... себя погубишь... Ещё не время... Соломия, родимая... Имя мое... не Ярек... То первое, что на ум пришло, когда ты меня нашла... растерялся я... слышал сие имя у людишек в деревне... Зовут меня... истинно... Абаддон...
Он с невероятным усилием, собирая остатки сил своих, приподнял руки её к губам своим и поцеловал пальцы.
— Прости... что так мало... — хрипел он, теряя фокус. Взгляд его блуждал по её лицу, желая запомнить каждую чёрточку и слезинку. — Соломия... беги... ради всего святого... Живи…