— Я не могу! Я не оставлю тебя! — рыдала она. — Ты всегда был со мной... в шкуре волчьей, в облике человечьем... Как же без тебя? Сердце моё... разорвётся!
— Я тебя… с первого взгляда… — ему удалось натянуть на себя вымученную улыбку. — Клянись... что... сбежишь! Клянись!
Он сжал руку её с предсмертной силой, что собрал из глубин души своей, и в тускнеющих очах вспыхнул приказ воина, что сражался за неё, кто отдал жизнь свою за её.
Когда приказ, полон нежности неизбывной, повис в молчании, раздался со стороны хрип тяжёлый.
Марена ползла к ним, цепляясь пальцами за траву, кашляя сгустками багровыми:
— Дитятко моё, Абаддон... сынок... — бормотала она с болью материнской, что душу на клочки разрывает.
Соломия, рыдая, повернула голову, и душа её треснула, ибо матушка её, всегда крепкая да грозная, нынче граничила меж двух миров. Упала она подле Абаддона и уронила руку на грудь его.
— Матушка... матушка, вы...
— Молчи, родимая... слушай... — прохрипела Марена, уставившись на дочь. — Время утекает, должна ты ведать правду. Ты не моя по крови. Истинная семья твоя... иная. Отец твой, дьячок церковный, в деревне дальней... на перекрёсток тебя вынес в ночь тёмную, когда луна в последней фазе таяла... Семь дочерей у него было... ты - седьмая. Седьмая дочь, дитятко, то ведьма прирождённая. Дар в ней таится от рождения, сила тёмная да светлая разом, что черпает из земли, из теней, из крови предков. Может она чары творить без учения, без паков с бесами, но и проклятье на ней несоизмеримое. Люди боятся, гонят, жгут на кострах… Отец твой, суеверный да трусливый, услышав шёпоты бабские, что седьмая - ведьма будет, злая али добрая, но с хвостом диавольским в душе, вынес тебя и оставил на погибель волкам али бесам... Чтоб не позорить род... Но я... нашла тебя... Взяла, укрыла, вырастила как дочь свою... Ибо в тебе - сила, что мир перевернуть может...
— Матушка, почему же не сказывали?...
— Боялась потерять тебя… хотела уберечь от мира сего жестокого. А ныне… благодарю тебя, дитятко, за то, что не побоялась открыть свою силу истинную, жертвуя частью себя ради спасения сына моего. Он стерёг тебя... любил... Послушай его, Соломия. Беги! Беги в леса дальние, в края, где людишки не ведают о Седьмой Дочери. Новая свора идёт… разбойники шляхетские, али казаки бунтарские, али солдаты коронные… в сии смутные времена Речи Посполитой, когда кровь льётся ручьём за веру да земли, они чуют её… идут за нами. Беги, родимая! Я о нём… позабочусь... Гляди, вдруг выживем...
Грузно выдохнула Марена, подобно умирающей, и очи её закрылись. Рука безвольно продолжала держать сына своего в объятиях.
Мой встревоженный, дорогой читатель, что я могу сказать о сем прощании горьком, где любовь сплетается со смертью?
Подавляя рыдания свои, поцеловала Соломия обоих в лоб - матушку свою, Марену, и Абаддона, возлюбленного своего. Собрала свой узел, и с силой, что пробудилась в ней проклятьем Седьмой Дочери, что таит в себе и свет, и тьму, яко две сестры в одной утробе, исчезла в чаще густой, оставив позади ад рукотворный, полон крови.
Любовь - подруга смерти, а может, и сестра родная, ибо где одна ступит, там и другая следует по пятам, сея муки да блаженства в равной мере.
Что дальше ждёт её, деву лесную, с прядью потемневшей в косе своей? То ведает село Гнилец, в лесах которого души бродят в поисках покоя вечного.
Но сие уж другая история, милостивый мой читатель, и коли Бог даст, поведаю я её в иной раз, у камелька тёплого, когда ночь укроет мир своим чёрным покрывалом.