— А я слыхала, — вступала другая, постарше, — что когда Бог детей попам не даёт, то это сама земля против него восстаёт. Потому как он землю крестит, венчает, отпевать велит, а сам плодов не приносит. Вот она и карает.
— Да ну тебя, Марфа! — отмахивалась третья. — Земля-то при чём? Это всё от порчи идёт. Кто-то свечку обвенчанную в могилу закопал, вот и ходит теперь порча по поповскому дому.
Так и гудело село, словно улей потревоженный.
Анна, не выдержав более ни шёпотов, ни взглядов, ни той тишины, что поселилась в горницах, однажды на закате ушла краем села, ведь иди она по людному шляху, то каждый второй окликнул бы: «Куда это, матушка, на ночь глядя?». Бежала Анна задворками, мимо огородов, где последние кочаны капусты уже серели в сумерках, а дальше начинался лозняк, бурелом и тот самый лес, что дышал в затылок всему селу.
Тёмная свитка делала её невидимой, в то время как платок скрывал лицо, и только глаза горели двумя тревожными огоньками. Лес принимал гостью, как должницу, которую ждал много лет. Берёзы перешёптывались с осинами, ольха тяжко вздыхала у ручья, и даже сухой камыш скрипел из-под земли: «Идёт… идёт…»
На опушке стоял курень, как старый чёрный гриб, вросший в землю по самую шляпку. Анна вошла, не постучав.
Понизу стелился дым, лобзая неровный круг из камней, будто маленькие существа начали хоровод, да окаменели на полдороге. В углу трепетала лучина. А напротив - Марена. Лицо её походило на старый, сухой, побитый пень, - такое же заросшее, только волосками, и такое же дряхлое. Одни лишь глаза, глубоко спрятанные, выдавали жизнь.
— Ну, — проскрипела старуха, — решилась, значит?
Анна судорожно закивала.
— Ложись, — велела Марена. — Не бойся, боли не будет. Она появится потом, когда поймёшь, какое бремя понесла.
Анна легла на жёсткую лежанку. Старуха принялась катать по её животу яйцо, приговаривая то про Мать-Сырую Землю, то про желание, возникшее из тоски, а не злобы.
Анна лежала и плакала, ведь в этом тёмном курене, на самой грани греха, она вдруг ощутила запретную надежду, и от стыда сталось так горько, что слёзы текли сами собою.
Тот вечер визита был первый из многих.
Протяжением нескольких месяцев, едва дождавшись, когда село затихнет после вечерней зари, Анна выходила из дома, шла одной и той же тропой, но всякий раз казалась себе совершенно другой женщиной. То робкой, то отчаянной, то готовой повернуть назад, но всё же она шла. Шла, потому что тишина в доме становилась невыносимой, и потому что взгляд мужа, когда-то тёплый, теперь ложился на неё холодным камнем.
Марена никогда не удивлялась её приходам. Иногда велела сразу с порога:
— Ложись. Сегодня по-другому будем.
И начиналось.
В один вечер - то самое яйцо, но уже с другими словами:
— Господи, помилуй рабу Твою Анну…
В другой – потемневшее зеркало на стене, перед которым Марена усаживала Анну и, зажигая свечу, велела завязывать узлы на красной верёвке, сопровождая каждый заговором:
— Повторяй: «Как месяц растёт, так и плод во мне растёт. Как верёвка крепка, так и дитя ко мне привязано».
И Анна покорно повторяла.
Был и третий необычный вечер, когда Марена дала ей горсть сушёных трав, велела заварить в глиняной кружке и выпить до дна, стоя босиком на земляном полу. Травы горчили, ноги замерзали, а Марена всё твердила:
— Пей. Это земля сама тебе отдаёт то, что ты у неё просишь. Только помни: она ничего не даёт даром.
Анна пила, давясь, но веря всей душой в невозможное чудо.
— Молчи, — всегда повторяла старуха на прощание. — Ни единой душе не рассказывай, даже себе самой по ночам не рассказывай. А то всё пропадёт пропадом!
Каждый раз, возвращаясь домой, Анна неизменно сворачивала к церкви, ставила дрожащей рукой свечу перед иконой Параскевы Пятницы или Николая Чудотворца, или перед самой Богородицей, и долго-долго шептала в кромешную тьму:
— Прости… по немощи моей… прости…
Не зная уже, кого умоляет больше: Бога, чей дом она предаёт раз за разом, или ту силу, что каждый месяц даёт ей крупицу надежды.
Так тянулись недели, потом месяцы. Анна худела, глаза её вваливались, руки дрожали, когда она перебирала чётки.
Чудо произошло.
Когда пришло время рожать, на свет появилась белокурая, голубоглазая девочка, точь-в-точь мать в юности.
Сначала все решили - вот оно, обыкновенное счастье, наконец-то дарованное. Но лес, что столько месяцев провожал Анну, знал лучше. И село, что столько месяцев шепталось, тоже скоро узнает.