***
Ах, читатель, если бы ты только видел, как переменился поповский дом в Гнильце!
Где прежде стояла тишина, там теперь разливался звон девичьих голосов, будто кто-то нарочно привязал к подолу ветра сотню крохотных колокольчиков и пустил гулять по горницам.
Шесть дочерей народилось у Анны и Даниила! Шесть живых огоньков, шесть разных красок на тусклом полотне их жизни.
Ольга - первая, ясноглазая, светлая, вся в мать, как будто само небо решило отпечататься в ней.
Катерина - вторая, смуглая, с тяжёлым отцовским взглядом, от которого даже куры во дворе начинали пятиться.
Мария - третья, тихая, точно уже в колыбели выучившая все псалмы наизусть.
Одарья - четвёртая, буйная, как летняя гроза, вечно роняющая что-нибудь и хохочущая над собственной неловкостью.
Прасковья - пятая, круглолицая, румяная, всё любила шутки рассказывать.
И Марфа - шестая, самая младшая, молчаливая, с глазами такими внимательными, будто она уже тогда знала больше, чем все остальные вместе взятые.
Сначала-то радость какая была!
Отец Даниил, бывало, выйдет на крыльцо после крещения очередной дочери, улыбнётся во всю ширь и скажет, обращаясь к небу: «Слава Тебе, Господи, за каждую душу!»
Но когда третья сменила вторую, четвёртая - третью, пятая - четвёртую, а потом и шестая явилась, - радость начала истончаться. Первым проступило лёгкое раздражение, потом - тоска, а потом уже и страх.
Дом превратился в пёструю, вечно шевелящуюся девичью стихию.
Тряпичные куклы с угольными глазами валялись под лавками, гребни с длинными волосами оставались на столе, и нет, жаловаться то нечего, ведь и яблоки печёные были, и молоко из-под коровы, и свежевыстиранные сорочки, да вот ходил Отец Даниил, как неприкаянный, как одинокий сторож у ворот, которые уже некому защищать, и думал: «Господи, за что? Ведь не просил я богатства, не просил славы - одного просил: сына! Продолжателя. А Ты мне - шесть дочерей…»
Молитвы его переменились до неузнаваемости. Отныне вместо «да будет воля Твоя», он шептал, впиваясь взглядом в лик Спасителя:
— Господи! Вразуми! За что караешь? Якорем милости Твоей, цепями железными пригвозди чрево жены моей… но мужским семенем, Господи! Дай наследника! Чтоб не пресекся род мой в этом забытом Тобою углу! Чтоб не стал я посмешищем и притчей во языцех!
А село тем временем уже молву пустило.
У колодца, у сердца всех сплетен, родился новый шёпот.
— Шесть девок у Отца… Шесть! Куда ж столько? На приданое весь приход в оброк загонят…
— А я слыхала, у его тётки за речкой тоже одни девки шли - семь штук. Последнюю в люди отдали, а та через год в омуте нашлась…
— Тише, Охримиха, тише! Говорят, это знак роду ихнему. Семь раз по семи… Помнишь, дед Лаврин сказывал про старые времена?
И вот тогда-то, словно туман с болота, выплыла самая страшная присказка - та, от которой самые смелые бабы крестились под фартуком:
— Шесть - ещё беда терпимая. А вот седьмая… Не девочка родится, а нечто иное. В дом священника то есть самая лютая насмешка! Будто сам лукавый решил в алтарь плюнуть.
А ещё шептали про старые приметы, что бабки помнили, а попы давно запретили:
Если в роду семь раз кряду одни девки идут - значит, кто-то из пращуров землю кровью обидел, и земля теперь мстит, не давая мужскому укорениться.
Говорили, что если седьмая дочь родится в полнолуние - она будет видеть то, чего другим не дано, и слышать то, от чего волосы встают дыбом.
А если в новолуние - то тень её будет длиннее самой неё, и куда она ступит - там трава сохнет, а молоко у коров киснет.
Самые суеверные поддакивали и добавляли:
Седьмая дочь в поповском доме – это дверь для силы нечистой, и кто через неё войдёт – один лишь Бог ведает.
Когда же Анна, уже немолодая, произнесла:
— Даниил… Я опять понесла…
Он не ответил ни слова. Смирил её каменным взглядом, от которого живот похолодел и колени подогнулись.
Не выдержала Анна осуждения, вновь побежала знакомой тропой, по краям, задворками, через лозняк, к той самой избушке-грибу. Ввалилась внутрь, упала на колени перед Мареной и закричала, захлёбываясь слезами:
— Сделай что-нибудь! Только не девочку… сделай мальчика! Мужик с ума сойдёт, с дома сгонит, пропаду я, пропадём мы все!
Старуха долго смотрела на неё затуманенным взглядом, а после осуждающе покачала головой:
— Дитя будет таким, каким вы его воспитаете. А вот страхом или любовью – дело ваше. Коли суждено девочке явиться - так воле Божьей быть. Не её бойся, Анна. Бойся того, кто из неё сделает чудовище.