Он резко повернулся к повитухе. Та стояла, прижав руки к груди, белее мела.
— Ты! Ты первая прикоснулась! Что ты наделала, женщина?!
Евдокия беззвучно шевелила губами, повторяя одну и ту же молитву, как заведённая кукла, а отец Даниил вдруг рухнул на колени и закрыл лицо руками.
— Господи… за что?.. За какие грехи?.. Неужели до того дошло, что в дому иерея Твоего… в дому священника Твоего… родился антихристов отрок?.. Отжени… отжени сие видение… яко ложное… яко наваждение…
Измождённая Анна приподнялась на локте, и увидела отпрянувшего мужа, перекосившегося, дрожащего. А потом её взгляд отыскал колыбель, и она встретилась глазами с теми двумя тёмными точками.
Материнское сердце дрогнуло.
Она не увидела беса, не увидела знамения конца.
Она увидела маленькое и беззащитное дитя.
— Тихая она… — прошептала Анна. — Другая… Иная… Господь же ведает путями своими…
Превозмогая слабость, она потянулась, взяла младенца на руки и прижала к груди. Едва тепло крохотного тельца коснулось её кожи, как надежда стала покидать её дом. Не оставят просто так девочку, чей один вид обратил в бегство отца её, пастыря душ, мужа её законного.
«Что с ней сделают?..» — билась мысль в усталой голове. — «Что он уже замыслил в окаменевшем сердце своём?..»
Едва забрезжил неприветливый рассвет, Анна, закутавшись в старый платок, шатаясь, точно подкошенный колос, выскользнула из избы.
Шла она по проклятой тропе к куреню Марены.
Старуха выслушала её сбивчивый рассказ, выслушала все всхлипы, недосказанные слова и молитвы вперемешку с причитаниями. Она порылась в скрыне и достала оттуда маленькую мотанку. Такую вот грубую куколку из лоскутов, без лица, где был только тряпичный шар вместо головы.
— Положи в пелёнки, к дитятку, — велела она, вкладывая оберег в дрожащие руки Анны. — Пусть при ней побудет, от зла отвадит.
Анна приняла куклу и, прижимая её к груди, спросила старуху, будто мать родную, полагаясь на её советы:
— А как… как наречь дитя?
— Помяни Соломонию-мать, чья вера крепче смерти была. Пусть дитя под её покровом растёт.
Вечером того же дня отец Даниил объявил свой приговор:
— Она не может здесь оставаться. Ты сама видишь, Анна. Она… не от мира сего. Принесёт мор, засуху, позор на дом наш и на всю паству. Я отвезу её туда, где её не знают.
Анна смотрела на мужа выжженными от слёз глазами и понимала, что слова разобьются о стену его веры, которая за ночь превратилась в гранитное суеверие.
Ветер срывал листья и нёс их по тёмным пустошам, точно стаю перепуганных птиц. Даниил, не глядя на жену, грубо завернул молчаливый свёрток в старый власяной плащ, положил его в плетённую кошёлку, в которой когда-то носили в поле обед, и выскочил во двор, где его ждала кляча.
Бледная Анна застыла на пороге в одной сорочке, провожая мужа взглядом, который тот ощущал на своих лопатках всю дорогу.
Он не обернулся, только бросил в ночь краткое:
— Вернусь к рассвету.
Вёз он дитя вовсе не в соседнее село, там могли знать о роженице, правил дальше, к старому перекрёстку двух заброшенных дорог, к месту, о котором в Гнильце говорили, мол оно и ничьё, и всякого одновременно. Место, где людские тропы пересекались с тропами иными - лешими, русалочьими, а то и теми, что старше их всех.
У покосившегося деревянного креста он остановился.
Снял кошёлку.
Поставил на промёрзшую землю.
Помедлил.
Засунул за пазуху руку, достал мелкую серебряную монету, как плату «на откуп», и сунул её в тряпьё, к безмолвному свёртку.
Пытался прошептать: «Да воскреснет Бог и расточатся врази Его…»
Но слова путались, рвались, будто само место отталкивало их.
Сжавшись весь, он резко отвернулся, вскочил на клячу, ударил вожжами - и поскакал прочь, не смея оглянуться на тёмный комочек между лесной гущей и старым крестом.
А когда первые бледные лучи солнца тронули чёрные ветви и осветили перекрёсток, к кошёлке подошла молодая женщина в тёмном платье. Ступала она легко, безбоязненно, будто возвращалась домой.
Наклонилась.
Улыбка, не то печальная, не то торжествующая, а вернее всего - и то, и другое вместе - тронула её тонкие губы…
Расколотый оберег
Бывают на свете вечера, что вечерами не назовёшь. Походят они на раззолочённые грёзы, когда весь мир затихает в сладостной дрёме, и природа замирает в упоении, и река унимает свой неустанный бег, чтобы в зеркальной глади полюбоваться небесным расписным пологом. Именно таким вечером дышала река, что петляла в стороне от шумных трактов. Солнце скатилось медным пятачком за частокол леса, а на востоке уже зажглась одна-единственная звезда. Эта река, неугомонная проказница, вся искрясь серебряными чешуйками угасающего заката, перебирала свои струи меж берегов, усыпанных гибкой лозой, и на самом обрыве одного из таких берегов, где земля подточена талыми разливами и круто срывалась к воде, сидела Соломия.