Сидела она, расчёсывая длинным гребнем свои волосы. Ах, какие то были волосы! Не те вороные крылья, что в колыбели зрел её несчастный отец, а пряди цвета лунного сияния – не седые, упаси боже, а платиновые, отливавшие при каждом вздохе ветра тончайшим серебром, да так они сияли, что навалившиеся сумерки не смели их поглотить, нежно обтекая диковинную гриву. Каждая прядь, соскользнувшая с гребня, падала на плечи волной, коей мог бы позавидовать любой водопад в горных ущельях.
А у самых ног её, положив огромную серую голову на её колени, лежал волк, властелин лесных дебрей и оврагов. На хребте его шерсть была подобно грозовой туче, а на брюхе – светлой, как иней. Лежал он с безмятежным покоем, изредка подрагивая хвостом, дабы отогнать комара, такого вот мелкого демона вечернего воздуха.
Соломия, не прерывая своего действа, погрузила пальцы свободной руки в гущу шерсти у загривка зверя, и волк, прикрыв очи в блаженстве, испустил тихий вздох.
Был сей волк не случайным спутником, а духом-хранителем, призванным ею сознательно из самых недр лесных чащ, где древние силы дремлют в ожидании зова.
Всё это, однако ж, не вдруг случилось, не само по себе, как случается, скажем, дождь в погожий день или пропажа гроша из кармана. Нет, связь сия выковалась через знание, через волю и через обряд стародавний, коему обучила Соломию сама Марена.
Помнится, было то в пору, когда Соломия уж миновала детские забавы, но до полной девичьей спелости ещё не дотянулась - лет тринадцать, не боле. И вот, когда вершины сосен проткнули сумерки, обратилась к ней Марена:
— Пора, дитятко моё. Сила в тебе зреет, да не моя. Не та, что правит и гнёт, а сила иная, сила зова и братства со всякой тварью живою. Пора тебе сыскать того, кто станет тебе не холопом, а товарищем. Кто будет тенью твоей в чащобе, щитом у избы и вторым сердцем в груди. Таких не ищут, их, дитя, кличут. И коли зов твой чист, а душа распахнута, откликнется тот, кого судьба тебе судила.
И принялась она учить Соломию слушать не ушами, а нутром. Учила, как, припав ухом к сырой земле, различить тяжёлую, грузную думу медведя и суетливую беготню мышиного царства, где далеко под корнями ворчит и ворочается крот, роя свои подземные хоромы; где, чуть левее, шелестит кольчатый червь, умягчая землю; а где-то в самой глубине, под пластом голубой глины, поёт свою неспешную песню подземный ключ, что никогда не видит солнца.
Вскоре Соломия узнала, что ветер - не один, а их множество, и у каждого свой нрав и свои любимцы. Один обожал трещать и хохотать в сухих ветвях ольхи, дразня её серёжки. Другой, степной и усталый, гудел с дубами, жалуясь на долгий путь. А третий, ночной, перешёптывался с гибкими ветвями берёз, передавая им лесные сплетни. Так Соломия могла определить, кто из деревьев сегодня «главный»: если липа звенела - ветер ласкал её, а если сосна стонала протяжно и строго - значит, он был не в духе и вымещал на ней свою злобу.
А уж как кусты и травы умели возмущаться! То ж целое представление! Малинник, весь общипанный дроздами, шуршал, ворча: «Опять эти обжоры, ни ягодки не оставили!». Мята у ручья, которую обглодала косуля, источала такой обиженный аромат, что хоть нос затыкай. Даже мох на северной стороне камня укоризненно вздыхал, когда по нему бездумно пробегал ёж.
Так, по крупицам, училась Соломия читать великую, нескончаемую книгу леса, где каждая травинка была буквой, каждый шорох - словом, а пение ручья - целой поэмой. И Волк, лежавший рядом, всё чаще поглядывал на неё, будто говоря: «Наконец-то ты начинаешь слышать.»
Когда же Соломия впитала в себя знания, вывела Марена её в глухую полночь на старый перекрёсток лесной, к дубу-великану.
— Не бойся, дитя, — молвила она. — Зови не горлом, а сердцем. Вообрази силу, которую желаешь обрести, вообрази союзника верного, того, с кем готова путь держать хоть в полдень, хоть в полночь.
Зажмурилась Соломия. Отбросила мысли о ласковом щенке или зверьке ручном. Требовала душа её верности нерушимой, безмолвного понимания, исконную мощь самого леса, что может и разить, и укрывать. Ни слова она не вымолвила, лишь губы беззвучно двигались, обращаясь к силам древним.