И вот, когда пришла пора Соломии обрести своего защитника, Марена решилась на обряд призыва. Ждала она, что явится дух лесной, суккуб, тварь служебная - сильная, но подвластная. А вместо этого… вместо этого вышел он. Тот самый, что теперь день и ночь рядом с Соломией. И в ту самую секунду, как взгляды их встретились - взгляд ведьмы и взгляд зверя - Марену, как молнией, пронзило. Узнала она в этих жёлтых, спокойных очах не просто зверя, не духа, - а родную кровь.
Да-да, не глядите так кругло!
Волк тот был не кто иной, как сын её собственный, рождённый от той самой древней связи с духом Леса и воспитанный в его чащах, в облике, данном ему природой. Такое уж было его предназначение и его доля - быть стражем в волчьем теле, пока не пробьёт его час.
И вот вышел он на зов сердца девичьего, чистого и не ведающего хитростей. И связала их судьба крепчайшей нитью, которую ни обрезать, ни разорвать уже было невозможно. Вот отчего так встревожилась Марена, вот отчего металась и пыталась обряд расторгнуть! Не от неудачи колдовской, а от ужаса материнского. Ибо поняла она в тот миг две страшные вещи: во-первых, что связь эта обнажит когда-нибудь её собственный, великою тайной покрытый грех (или не грех - кто его разберёт в таких делах?). А во-вторых, что долг сына-волка, данная им клятва защищать Соломию, теперь станет для него тяжелее в тысячу раз, ибо превратится в борьбу не только с врагами внешними, но и с собственной, двойной природой.
Так-то вот, милый читатель. Теперь вы в курсе дела, кое от всех под спудом. У Марены - сын-волк, у Соломии - защитник, а меж ними - тайна, что страшнее любой нечисти, потому что замешана на крови, долге и любви безграничной. Но вы - ни-ни! Храните сие знание при себе, как зеницу ока. В нашей истории ещё не один раз повернётся сюжет, и не одна тень ляжет на этих людей… да и не-людей тоже. А пока - тихо.
Тс!
Словно мышь в подполе.
***
Опустила Соломия гребень на колени, и пальцы её погрузились в густую шерсть у самого основания волчьего уха. Закат почти погас, и только река хранила в себе последние отсветы, как память о прошедшем дне.
— Сегодня я снова увижу его, — тихо молвила она, обращаясь к зверю. — Того юношу…
Воспоминание нахлынуло на Соломию, перенося её в тот самый день, когда она впервые наткнулась на него в лесной глуши.
То был не деревенский парубок, нет, не из тех, что в полдень лениво пасут коров да перебрасываются шутками у колодца. Кожа его была смугловатой, точно под палящим солнцем частенько обжигалась, нос с горбинкой, крутой, как скала в степи, а губы тонкие, крепко сжатые. Соломия, склонившись над ним - он лежал тогда без чувств, весь в пыли и поту, - не удержалась и провела пальцем по этому носу, по самой горбинке, а потом коснулась подушечками пальцев его губ, легонько, как касается лепестка, и ощутила их сухость, их упругость, от которой в груди её сердце дрогнуло. И только после того, отведя взгляд, увидела она рядом с ним кривую охотничью сразицу, всю в зазубринах и въевшейся грязи, будто ею отбивались от целой стаи лютых зверей или от людей, что похуже зверей.
«Заблудился, что ли, и напали на него лихие люди», — подумала тогда Соломия. — «А может, от татарского наскока отбивался, или от своих же, гайдамаков? Кто их разберёт…»
Сердце её облилось кровью от сострадания, да такого острого, что и сама она, привычная к лесным бедам и ранам звериным, на миг замерла, точно от собственной боли. Вынула из котомки баночку с пахучей мазью, что лучше всяких заговоров останавливает кровь и сращивает плоть да кости, а порой даже время вспять повернуть может. Раны у него были страшные: глубокий разрез поперёк плеча, от сабли, знать, или ножа разбойничьего, где мясо разошлось, как разорванный холст, и кровь сочилась густой струёй; да ещё колотая в боку, узкая, но глубокая, и рёбра, поди, зацепило.
Перевязала Соломия их чистым полотном, туго стянув края, и принялась поить его горьким отваром из фляги, пока веки его не дрогнули, и он не открыл глаза.
А какие то были глаза! Тёмные-тёмные, глубокие, как лесное озеро в полночь, где вода скрывает бездну и тайны её не разгадать. В них мелькнул сперва дикий, звериный испуг, а потом бездонное удивление, будто увидел перед собой не девушку простую, а самое что ни на есть диво дивное, явившееся из тумана.
— Тебе совсем худо, — подала голос Соломия, вытирая пот с его лба краем рукава. — Кто тебя так?
Он отвёл взгляд, и лицо его сделалось замкнутым, невыразительным.
— Столкнулся… со шляхтичами забродными. Коней у них отбить хотел… Не справился.