*
Низкорослый лупоглазый стражник с пышными усами и кривым носом привел Бандурина, приковал его к специальному крюку возле двери и с поклоном удалился.
Мрачно оглядел Кумбар несчастного евнуха, чьи жиры повисли так укоризненно, чьи румяные щеки так побледнели. На миг старый солдат и впрямь почувствовал укол совести, но только на миг. Безумие, мелькавшее в глубине зрачков скопца, ещё раз подтвердило его уверенность в том, что Алму удавил именно этот тучный недоумок - разве решился бы на сей ужасный проступок нормальный человек?
Передернув плечами, Кумбар отошел к дальней стене, предоставив аккерийцу лично вести допрос.
Теперь, когда не было необходимости притворяться и коверкать обычную речь, Дигон надеялся вызнать истину. Он тоже заметил безумие в зрачках пленника, но, в отличие от сайгада, расценил его верно: в темнице, да ещё перед казнью, простому человеку трудно сохранить ясный ум, особенно - про себя не удержался Дигон - если такового ума от рождения не было. Вглядываясь в безучастное лицо евнуха, Дигон словно надеялся сразу увидеть в нем ответы на все вопросы, ибо - и ему бы следовало это признать перед сайгадом - беседовать снова с вонючим жирным верблюжьим горбом ему совсем не улыбалось. С досадой сплюнув на каменный пол, аккериец прислонился спиной к стене, с удовольствием ощутив её прохладу после уличного жаркого полудня, и, стараясь говорить отчетливо и просто, произнес:
- Ты помнишь Алму?
Низкий и гулкий, будто из бочки, голос Дигона вывел евнуха из оцепенения. Он взглянул пустыми глазами своими в синь, плескавшуюся меж черных длинных ресниц, да так и зацепился за нее.
Бессмысленный неподвижный взгляд узника вновь поднял ту волну раздражения, которую еле утихомирил аккериец перед приходом сюда.
- Я спросил: ты помнишь Алму? - прогремел он, забыв о фарфоровой хрупкости душевнобольных.
Но, как ни странно, чело Бандурина несколько прояснилось. Он задвигал губами, явно силясь сообразить, кто эти люди и чего они от него хотят, перевел взгляд на сайгада, потом опять на аккерийца.
- Алму? - прошелестел он едва слышно. - Кто это? Ал-ма... Ал-ма... Ал-ма... Помню, - неожиданно заключил евнух с согласным кивком.
Дигон оживился.
- Ты видел на её шее шелковый шнурок?
- Да, - качнулся евнух.
- Это ты его... гм-м... туда положил?
- Нет...
- А кто?
- Не зна-ю... не зна-ю... - муть снова начинала заволакивать его глаза.
- В её комнате кто-то был? - заторопился аккериец, опасаясь, что скопец сейчас опять впадет в прострацию.
- Н-н-е-ет...
- А зачем ты взял шелковый шнурок?
- Я был виноват, - проскрипел вдруг Бандурин почти осмысленно. - Я алкал... чужой плоти... А он не захотел... Не захотел... - Кто он? Чего не захотел? - Он... Красивый и отважный орленок... Моей плоти не захотел... Я не спрашивал тебя про орлов! Прах и пепел... Отвечай, зачем ты взял шелковый шнурок? - Я был виноват...
- Погоди, - от внезапной догадки в груди Дигона похолодело. - Так ты решил...
- Повесить преступное тело свое, - помог Бандурин оформить догадку аккерийца словами, затем отвел от него взгляд и блаженная улыбка расплылась по его физиономии. - О, красивый и отважный орленок... Позволь мне прилечь с тобой... Позволь лобызать ноги твои... Тарик простит нас, тебя и меня. Он возьмет нас к себе, и мы заживем между облаками, оба такие юные, такие красивые...
Уставившись в крошечное окошко под потолком, толстяк бормотал свою околесицу с воодушевлением, пуская слюни и почесывая жирную грудь.
Но Дигон уже не слушал его. Подмигнув сайгаду, который с удивлением смотрел то на него, то на евнуха, аккериец кликнул десятника стражи.
Повинуясь пристальному взгляду приятеля справедливый Кумбар повелел снять с пленника цепи и отправить его во дворец. Теперь ему казалось, что и он знал заранее о невиновности Бандурина; только как доказать это повелителю, а главное - как объяснить то, что евнух до сих пор сидел в темнице в качестве приговоренного к смерти? А самое главное - где взять нового убийцу? Владыка непременно потребует, чтобы преступник был найден. Нельзя же оставлять безнаказанным того, кто осмелился поднять руку на святое - на то, что принадлежит императору!
Незаметно вздохнув, старый солдат покосился на аккерийца. Ни тени насмешливой улыбки, или презрения, или превосходства не увидел он на его лице, и душа сайгада дрогнула. Дернувшись вслед за Дигоном к двери, он старался не думать, чья холодная костистая лапка заскреблась вдруг в груди; вернее, он отлично понял уже, чья это лапка, и сам был противен себе. Зависть - вот тот грех, который Кумбар ни прежде, ни сейчас не прощал никому. Он презирал сию слабость и в нищем, и в богатом, и в красавце, и в уроде, и вот - оказалось, что и он подвержен этому недугу... Кумбар посмотрел на евнуха. И такой-то человек встал между ним и Дигоном!
Вид тучного обслюнявленного скопца мог бы вызвать отвращение и не у столь утонченного человека как сайгад; пытаясь не дышать, старый солдат прошел мимо него - падая с толстых коротких ног, цепи бренчали, но звук сей, способный осчастливить любого узника, не произвел никакого впечатления на впавшего в детство евнуха - и скользнул за дверь.
*
Оранжевым жарким шаром солнце неподвижно висело в небе - словно озорной мальчишка подбросил вверх апельсин, да так и не дождался его обратно. Шудур плавился под раскаленными лучами; на плоских крышах зачахли без воды и скрючились тощие кустики; вода в наузах - бассейнах внутри дворов нагрелась так, что в ней можно было варить мясо; жизнь продолжалась только на рынке да под раскидистыми ветвями деревьев, где лежала теплая и рваная, но все же тень.
Золотой купол дворца сверкал так, что глазам было больно на него смотреть, но и не смотреть тоже больно, ибо подобной красоты не видывал и самый бывалый путешественник, коему достопримечательности мира давно уже приелись и лишь раздражали душу и мозг. Казалось, солнечные лучи играют на куполе в веселые догонялки, и небо, увлеченное их игрой, подпускало в желтый и золотой немного яркого синего и чуть-чуть голубого. Цепочки белоснежных птиц, усеявших карниз, будто новое кружево, сплетенное мастерицами из Ванахейма, ограничивали буйную пляску цветов и оттенков. Мозаика, коей сплошь были покрыты стены дворца, отличалась более спокойными тонами, и на ней глаз, так же радуясь, отдыхал.
Если бы кто-нибудь из пробегавших мимо, спасающихся от дикой жары людей, знал, что творится сейчас за великолепными стенами дворца, незамедлительно разнес бы новость по всему Шудуру. Но посторонних нынче во дворец не допускали, точно так как своих оттуда не выпускали, и сие распоряжение владыки исполнялось безукоризненно, точно и безо всяких поблажек кому бы то ни было.