— Тебе опасаться нечего, — успокоила Надежда. — Ты же на той квартире был редкий гость. И Бегаев тебя, возможно, не видел. А если и видел разок, то лицо уже забыл.
Митя покачал головой:
— Я его из оцепления выводил. Помнишь?.. Осенью, из дворика академии. Их несколько человек было. Он меня хорошо запомнил, не сомневайся. Он больше других испуган был; а когда человек испуган, он всё очень крепко помнит.
...Подпольщикам стало известно, что сейчас Бегаев содержится в Доме предварительного заключения и что первые беседы с ним уже провели, но он пока никого не выдал, всё валил на вымышленного кузена, который будто бы и привёз ему брошюры из Берна, а сам опять уехал в Берн и вернётся не ранее чем через полгода. Но беглый опрос сменился допросами, и скоро обман Бегаева, конечно, всплывёт: сыскари и дознаватели всё сказанное им проверят и перепроверят, поднимут метрики, увидят, что никакого кузена, тем более в Берне, у него нет, и начнут допрашивать его всерьёз, возьмут в оборот. Была и очень худая весть: допросы Бегаева вроде бы будет вести сам подполковник Ахтырцев-Беклемишев. Ничего хорошего от этого ждать не приходилось. Затейливый, изощрённый ум последнего, умеющий придумывать ловушки, хорошо был известен. И потому...
Готовились к худшему: несчастного Бегаева подполковник Ахтырцев-Беклемишев, хитрый лис, проведёт и выведет. Куда же выведет? В иуды, разумеется!..
Допрос
одполковник, человек достаточно грузный, тяжело, устало откинулся на спинку казённого скрипучего стула, положил перед собой на шаткий стол кожаную папку с тиснёным золотым гербом.
Дорогая папка эта на видавшем виды, заляпанном чернилами, ветхом столе выглядела предметом чужеродным, предметом из другого мира — из мира светлого и прекрасного; так редкая, яркая бабочка с сизо-фиолетовыми глазками на бархатных крылышках выглядит чужеродной, выглядит существом из другого, волшебного, мира, когда сидит на грязном камешке посреди разбитой в распутицу просёлочной дороги, так и нежно щебечущая райская птичка будто бы не к месту в осеннем саду с облетевшей листвой, так и розовый попугайчик, говорящий человеческим голосом всякие благоглупости, смотрится диковинно посреди унылого, перепаханного поля.
Дежурный офицер принёс чернильницу и ручку со стальным пером, стопку чистой бумаги.
Арестованного посадили напротив — на обшарпанный, привинченный к полу табурет.
Когда они остались в комнате вдвоём, подполковник раскрыл папку, пробежал глазами пару исписанных предыдущими дознавателями листов. Потом он поднял глаза и с минуту молча и бесстрастно рассматривал арестованного — главным образом, лицо его рассматривал — простое русское лицо с округлым юношеским подбородком, едва подернутым первым, ещё лелеемым волоском, с толстыми добродушными губами. Кабы здесь, в дознавательской, присутствовал ещё кто-нибудь третий и кабы этот третий был человеком с богатым жизненным опытом, кабы он наблюдательный был и физиономист, он заметил бы, что когда подполковник рассматривал лицо арестованного, то будто ощупывал глазами это лицо, а может, даже будто и лепил его. Физиономист сказал бы, что подполковник по лицу своего визави лепил для себя его характер, его внутренний мир, сразу же составлял впечатление и выстраивал в соответствии с последним план беседы. Вне всяких сомнений, в эту минуту подполковник подбирал к арестованному ключик.
Неожиданно подполковник улыбнулся, причём улыбнулся он подкупающе тепло, отечески как-то:
— Ну-с, молодой человек, приступим...
Однако молодой человек сразу отрезал:
— Я ничего говорить не буду.
— Разумеется, разумеется, — с готовностью согласился подполковник. — Говорить буду я. А вы будете слушать. А потом — будете писать.
Давать признательные показания. Но тоже не сегодня.
— Ничего я не буду писать, — молодой человек как бы для пущей убедительности переплёл пальцы рук в замок. — Ничего я не знаю. И писать, значит, мне нечего.
Но подполковник пропустил эти его слова мимо ушей, заглянул в первый лист:
— Вадим Петров Бегаев, из мещан. Сколько годков?
Бегаев сидел с хмурым лицом; рот на замке, переплетены пальцы.
Подполковник продолжил:
— Годков восемнадцать. Боже мой, какой чудный возраст! Начало жизни, рассвет, — он отодвинул папку с бумагами в сторону. — Думаю, мы метрик поднимать не будем. Мне и без того ясно, что никакого кузена в Берне у вас нет. Напомните кстати... городишко этот... Берн... в какой стране?