По широкой парадной лестнице, устланной ярко-красным арабским ковром, он поднялся на этаж и после короткого, решительного стука толкнул дверь одного из номеров, опять же, хорошо известную ему дверь. Но та оказалась запертой. Разочарованно скривившись и оглядевшись, посетитель двинулся по коридору, желая известную ему «девочку» непременно разыскать.
По бокам дверей изящными фестонами ниспадали тяжёлые бархатные драпировки цвета кофе с молоком — то есть цвета Египта. Тут и там стояли глубокие диваны, засыпанные подушками с восточным орнаментом и с кистями, и кадки с высокими, под потолок, раскидистыми пальмами. А простенки были увешаны высокими медными зеркалами, забранными в ажурные золочёные рамы, и неплохого качества репродукциями картин Дэвида Робертса, с которых так и веяло южным зноем и далёкой, почти сказочной для русского человека экзотикой. Пахло восточным парфюмом, в котором искушённый нос угадал бы и мускус, усиливающий желание, и амбру, «усмиряющую гнев», и иные благовония, к коим ещё примешивался запах хорошего американского табака. Проходя по коридору, посетитель поводил туда-сюда носом и прикрывал глаза; похоже, у него был весьма искушённый нос, поскольку когда он слышал запахи, глаза ему, кажется, уже и не были нужны; спросил бы его сейчас кто-нибудь, близкий приятель, к примеру, что он слышит острым нюхом своим — кроме мускуса на шёлковых, слегка мятых подолах, кроме амбры в губной помаде и свечах, кроме иных фантастических благовоний, кроме запаха американского табака; он ответил бы приятелю, прикрывая глаза: ни с чем не сравнимый запах женщины, древний, как всё живое под небом, волнующий бесстыжестью самки и возвышенностью земного божества одновременно.
Здесь, в коридоре, бурлила жизнь. Царствовали венценосные девушки-павлины, местная элита. Одни неспешно, величаво прохаживались от дивана к дивану, расправив плечики и вынеся вперёд грудь; другие сидели в подушках, закинув точёную ножку на коленочку и покуривая папироски с длинными мундштуками, третьи пудрили холёные личики у зеркал, подправляли глаза и скулки, обмахивались веерами (надо сказать, изнывали они не от египетского зноя, пышущего с картин английского художника, а от исправно натопленных печей и от меховых боа, обвивающих змеями грациозно изогнутые шейки и белые худенькие ключички); красотка в чёрной балетной пачке любовалась туфелькой, при этом разрешительно-зовуще отставляла назад самую пышную свою форму, другая, в костюме «Летучей мыши», показав нежный локоток, смотрела строго, третья растягивала в улыбке на пол-лица ярко и сладко напомаженные губы. Деловито сновали туда-сюда голенастые девушки-страусы; они носили корзиночки с сахарными крендельками, вазочки с вареньями, графинчики с винами, лафитнички с водочкой и заморские свежие фрукты. Пробегали, теряя перья, девушки попроще — курочки-цесарочки; они уносили из номеров грязные тарелки, залапанные рюмки и фужеры, ворохи использованных салфеток, пепельницы, полные окурков, смятое, истерзанное, испачканное постельное бельё. Слышно было, как в холле кто-то затейливо пиликал на скрипке, из номеров раздавались возбуждённые мужские голоса и девичий смех, то и дело хлопали выстрелы шампанского, празднично звенели бокалы.
Посетитель выглянул в холл. Это поистине был не холл, а сераль Гаруна аль-Рашида. Между диванами стояли столики, натюрмортно-красиво и щедро заваленные экзотическими фруктами, заставленные восточными сладостями, фигурными бутылками и пузатыми графинами с винами и сверкающим разноцветными искрами хрусталём. Всюду радовали глаз ковры самых затейливых орнаментов и расцветок, высокие вазы с живыми цветами, китайские фарфоровые куклы, шёлковые и бархатные подушки, покрывала, занавеси — тюли и газы, — золотые кружева, тесьмы и бахромы и... красавицы, красавицы на любой вкус с оливковогладкой кожей, с персиково-шелковистыми лицами, с белосахарными персями, при каждом движении нежно и маняще волнообразно вздрагивающими.
Завидя клиента, красавицы улыбались; привлекая внимание, смеялись серебристо. На ланитах их сладко и зовуще обозначались ямочки. Губы их, будто налитые соком, блестели спело, а то и переспело, алели в неярком свете свечей и керосиновых ламп, полнились чудной женской полнотой и зазывно приоткрывались, показывая зубки изумительной белизны и формы. Это было само наслаждение, щедро расплёсканное по диванам и креслам, это был истинный рай, сотканный из улыбок красавиц...
Но посетитель наш не спешил остановиться и расстаться с бренной жизнью в этом раю, он даже не обнаруживал сколько-нибудь приличествующей месту похоти — похоти в качестве уважения к стараниям многоопытных гетер. Он искал всего одну, только ему ведомую улыбку, зорким глазом высматривал её на лицах юных (и не очень) дам, сидящих на диванах и покачивающих ножками, или стоящих у стен и поправляющих чулочки, приподнимающих атласные лифы, или открывающих номера и приглашающе-таинственно оглядывающихся. Искал и не находил.