— Я не выдам, — Охлобыстин демонстративно извлёк из кармана пальто пухленькое портмоне.
Увидев краем глаза его движение, Мамочка и бровью не повела, но ножка её — весьма гладенькая и сохранившая молодую стройность — как бы сама собой, с готовностью выехала из-под полы халатика:
— Хозяин не велит. И потому у меня роток на замке.
— Зато чулочек наготове, — съязвил с улыбкой нежданный гость.
Когда денежка оказалась под чулком, Мамочка назвала номер. Больше на Охлобыстина она даже не взглянула. Впрочем его уже поблизости и не было, тяжёлые портьеры недолго колыхались.
...Бытует расхожее мнение, что судьба человека во многом предопределена не только в характере его, но и в родовом имени — в фамилии то есть. Не будем приводить здесь в качестве примеров, какими громкими победами были и, разумеется, будут ещё славны Победоносцевы, какими подвигами сильны и на какие подвиги готовы ещё Богатыревы, какие преждевременные седины стяжают Седовы и Сивцовы, на какие лукавые хитрости способны Хитрово, на какие вопиющие благоглупости могут сподобиться Дурново, какие богатства накопили Жемчужниковы и какие горы покорили Златогоровы; целей таких мы перед собой не ставим, и доказательства в пользу этого очевидного положения каждый способен отыскать сам. Мы лишь позволим себе встроить в этот ряд хозяина весьма известной питерской гостиницы «Александрия» и организованных при ней номеров с девочками Якова Зусмана.
И с немецкого языка, и с идиша, что есть но существу тот же немецкий, имя его — Зусман — переводится как Сладкий человек, или Сладенький, или Сладковский, или, проще, Сладков, Слащев, или, если угодно, Солодкий, Солод, Солодухо, Солодуха и т.п. В человеке этом — небольшого ростика, круглоголовом, круглолицем, лысом и полноватом — сладкого было немало. Бывало играла сладенькая улыбка на ярких, сладко-вишнёвых губах и сладкими выглядели клубнично-розовые пышные щёчки, бывало сладкими от сахарной пудры становились его короткие пухлые пальчики без костей, когда он, открыв жестяную бонбоньерку, угощал сладостями своих на всё готовых девиц; и дело, от которого он жил, было сладким, а когда он где-то чуял прибыль, когда он в богатом клиенте угадывал человека уступчивого, когда в ларчик себе складывал ассигнаты и вексели, становились сладкими — медоточивыми — его речи.
Очень большое усилие потребовалось хозяину «Александрии» — усилие, чтобы сохранять сладкую улыбку при ядовитых, однако, глазах, — когда в кабинет к нему без стука и без спроса с нахально-бесстрастным, каким-то каменным даже лицом вошёл посетитель в весьма поношенном горохового цвета пальто. И поистине титанических усилий хозяину «Александрии» стоило сохранение улыбочки, когда посетитель, по виду рядовой филёр, каких на улицах Питера как нерезаных собак, как по весне кошек драных, вдруг резко преобразился, выпучил в злобе глаза, пожелтел от вскипевшей во чреве желчи и, брызнув слюной, рявкнул:
— Встать, кому говорю!..
Особенно впечатляюще прозвучало это «кому говорю!». Будто уже не в первый раз про «встать» говорилось, и теперь прозвучало самое последнее предупреждение. Без «кому говорю!» просто «встать!» выглядело бы довольно бледно.
Яков Зусман и ухом не повёл. Как сидел за столом, так и сидел. Улыбочка на губах-вишенках стала ещё слаще, а глаза — ещё ядовитее. На какую-то долю секунды впрочем в глазах его отразился переполох, но потом взор стал даже надменным:
— А с кем, собственно, имею честь?..
— Не имеешь, — злобно выдохнул посетитель ему в лицо; посетитель стоял прямо напротив него, властно упёршись большими руками в столешницу его стола и над столом всем корпусом нависая. — Не имеешь ты чести, подлое племя. Поскольку от гулящего передка живёшь.
Тут посетитель повёл носом, заметил ларчик, стоящий на столе, повернул его к себе и открыл. Хозяин номеров при этом заёрзал в кресле, он так и впился глазами в посетителя, он сжигал посетителя взглядом, а руки его готов был взглядом оторвать.
Ларчик был полон купюр разного достоинства; главным образом, достоинства крупного.
— О, да ты от гулящего передка ещё и процветаешь! — потянув воздух носом, Охлобыстин скривился. — Ты думаешь, деньги не пахнут? Ещё как пахнут! Ты даже не представляешь — чем, — он достал три или четыре сотенных. — Вот это тебе Мамочка принесла. Дневная выручка от девушек, да? — потом достал четвертной. — А это от господина с больной печёнкой. Он у вас тут частый гость, — достал ещё сотенную. — А это заботливый отец заплатил за сына-девственника... — достал червонец. — А это... О! Какой кошмар!