Быстро протиснулась внутрь, поставила ведро на пол, и оценивающе уставилась на опасного знакомого. В этот раз он сразу удостоил меня взглядом, словно ждал. Я невольно расплылась в улыбке:
— Привет! Ты живой.
— Были какие-то сомнения? — прохрипел он.
— Ты не внушаешь уверенности в твоем завтрашнем дне.
— Вода есть?
— Не слишком-то ты и вежливый, — скорчила гримасу я. — А я крекер прихватила.
Когда с крекером было покончено, не дожидаясь просьбы, несколько раз умыла искалеченного Иного.
— Я теперь тут чаще появляться буду, устроилась на работу уборщицей в твой сектор, — мне зачем-то захотелось поделиться с ним этой информацией. Может быть, чтобы у него была надежда, что хоть изредка буду кормить и поить его.
Он никак не отреагировал на мои слова. Постояв еще пару секунд, я пошла выполнять свои прямые обязанности.
Все время, что мыла полы в камере, чувствовала на себе его пытливый взгляд. Надеялась, что он заговорит первым, но он продолжал хранить молчание, а я не знала, как самой завязать разговор, чтобы не показаться бестактной или навязчивой. Вся моя храбрость куда-то испарилась, оставив место лишь для смущения и растерянности. Сотни вопросов, которые я так желала задать и подготавливала заранее, в этой гнетущей обстановке казались неважными и даже нелепыми.
— Ну, я пошла? — зачем-то спросила я, стоя на пороге камеры.
— Ну, иди, — как-то невесело усмехнулся он.
— Пока?
А в ответ тишина. Ну, нормально? Невоспитанный мужлан. Я захлопнула створку камеры и заперла ее на ключ. Настроение больше не было радостным, и я уныло побрела мыть коридор. Ну и ладно, пусть не разговаривает, это неважно. Важно то, что я смогу поступить в институт искусств, а все остальное не имеет значения. Да и чего я ждала, что он обрадуется, тому, что я теперь его личная уборщица? Три раза ха. Я для него враг и неважно как часто буду таскать ему водичку.
***
— Ты какая-то грустная последнее время, у тебя все хорошо? — шепотом поинтересовалась подруга, когда мы сидели на лекции по тактической подготовке.
— Просто не высыпаюсь, — тихо ответила я.
— А я тебе говорила, что работать и учиться — плохая идея, — прошипела она.
Я лишь закатила глаза, и уронила голову на парту, закрывая руками уши.
— Да сколько можно-то? — проворчала я.
— Сколько нужно, столько и можно.
— Семь, Восемь! Хотите за дверь? — рявкнула преподаватель.
Мы отрицательно замотали головами и до конца пары вели себя тихо.
***
Утро выходного дня началось для меня с раннего подъёма. Я тихо собиралась и завидовала подруге, мило сопящей в своей кровати. Мне же надо было идти на работу. Я уже почти месяц была сотрудницей сектора ноль и очень радовалась этому. Тем более, дата первой зарплаты уже маячила на горизонте. Огорчало лишь то, что я так и не смогла найти общий язык с Иным. В те дни, когда получалось попасть к нему в камеру, я поила и кормила его, разнообразив скудный рацион овощами и мясом, которые мне удавалось без подозрения пронести вместе со своим перекусом. Пленник оставался для меня загадкой и неприступной стеной. Он лишь изредка произносил короткие фразы, а все остальное время молчал.
Вот и сегодня по распоряжению лейтенанта Марил я должна была мыть ту часть сектора, где располагалась камера заключенного. У меня были ключи от помещений, которые входили в зону территории для уборки, закрепленной за мной. Я получала их в начале рабочего дня и сдавала в конце смены.
Мне нравилось работать по выходным, служащие становились приветливыми. Наверное, это было связано с тем, что в эти дни не проводились вышестоящие проверки. Почти вся верхушка, которая работала вне подвальных помещений, отдыхала. Этот факт делал атмосферу более расслабленной.
В выходные я могла бы чуть дольше задержаться в камере у Иного, но как-то не было предлога и удобного случая. Я решила, что сегодня все будет по-другому. Перемыв все коридоры и камеры, я молча накормила и напоила пленного. А потом, вместо того, чтобы уйти, перевернула пустое ведро и присела на него. Я достала из кармана тайно пронесенный блокнот. Да, я еще вчера знала, что буду рисовать. Мне уже давно хотелось изобразить на бумаге татуировку с драконом, выбитой у мужчины на груди. Я даже пыталась нарисовать ее дома, но не хватало деталей, она была настолько витиеватой и словно живой. На ней располагались незнакомые для меня символы, которые мне сложно было запомнить.