Чувство у них было такое, что она вот-вот глаза откроет. Вбили они ей в сердце кол. Побежала кровь, не горячая, а холодная, черная. Поставили крышку на место и закопали могилу. В последующие ночи Егор стал нормально спать, успокоился. Работал он водителем. Вот однажды поехали они с напарником, тем самым, с которым могилу раскапывали, в Харьков в командировку, а обратно вернулись в гробах. Егор был за рулем, сердце у него остановилось, а напарник не успел перехватить руль, и бабахнулись они с моста. На сердце зять никогда не жаловался, и не было ему даже тридцати лет. Вот это и рассказала баба Мотря.
После этого мне вдруг снова захотелось съездить в Ольшанку, но по дороге поймал костыль в колесо. Пока ставил запаску, пока нашел шиномонтаж – у меня правило, чтобы запаска всегда была в порядке, – уже и сумерки опустились. Нашел дом твоей тещи, без труда открыл калитку – запоров на ней не было».
Тут Глеб отвлекся, вспомнив, как сам навешивал замок на калитку и запирал ее. «Ключ же только у Ольги, а она в больнице!» Не находя этому объяснения, он продолжил чтение.
«Вошел я во двор, затем сразу на огород и прямо к бане. Словно черт меня вел! Двери там оказались тоже не заперты. Внутри светло от множества горящих свечек, и женщина там в длинном белом одеянии, мне любезно улыбается: “Милости просим, – говорит, – заждалась я тебя. Много о тебе рассказывал Глеб, таким и представляла”.
Заводит она меня в самую глубину предбанника, а кругом все белое. Она смеется: кто сказал, что черные дела делаются в темноте? Чистота и свет этому делу не помеха, и даже наоборот. Дай, говорит, пальчик. Я, как идиот последний или завороженный, протягиваю руку, она ее сразу – хвать! – и чем-то уколола, пару капель крови выжала в глиняную чашу. Словно на анализ. Открыла тумбочку, что-то оттуда достала и в чаше замесила, вроде темное тесто. И тут я увидел, что на тумбочке в необычном подсвечнике стоит и коптит, источая отвратительный запах, черная свеча. Никогда не забуду этот запах – удушливо-сладковатый, от него сразу запершило в горле. Женщина та месит тесто и что-то бормочет. Рядом лежит толстая книга. Я же, то стоял, как истукан, а тут возьми и раскрой ее: страницы вроде как из кожи, толстые такие, и электризуют пальцы. Картинки странные и что-то написано прописью, но не разобрать. Женщина стукнула меня по рукам предметом, похожим на линейку, только без делений, и книгу захлопнула. “Все, – сказала, – ты мне больше не нужен. Ты уже в моих руках”. И показывает мне фигурку, вылепленную из того теста. Я руку протянул к ней, а она иголочкой уколола фигурку – у меня сердце кольнуло, воздуха стало не хватать, упал я на колени, задыхаясь, будто на голову мне надели невидимый полиэтиленовый пакет.
“Все, – кричит, – свободен, пока не позову!” Я пришел в себя, радуясь, что могу снова дышать, и сразу ходу. Страх меня обуял – никогда такого не испытывал! Даже когда бандюги мне стрелку забили, а потом началась пальба! Тогда еле ноги унес! Но там было все понятно, а тут – нет! Про обряды вуду я слышал, но знал, что это творится где-то далеко, а тут такое испытал! Женщина такая миловидная – лет сорока, может, больше, может, меньше – в паспорт ее не заглядывал.
Страшно мне домой возвращаться, ощущение такое, как будто кто-то Чужой поселился в моей голове и приказывает, что делать. Этот Чужой привел меня сюда и приказал тебя вызвать. Сейчас Чужой требует, чтобы я снова ехал в село, и сил нет ему противиться. Единственное, что смог для тебя сделать, – написать письмо, чтобы тебе все ЭТО стало известно. Забирай Олю из больницы, обязательно покажи ей письмо, и езжайте куда подальше, чтобы ведьма не смогла вас достать! Я вас обоих очень люблю! Сожалею, но, боюсь, что больше не увидимся. Степан».