Ее чары, подкрепленные магией матери, никак не могли перебороть комплексы Степана в отношении дружбы с Глебом. Время шло. Тот избегал взглядов Ольги и ситуаций, в которых они могли остаться вдвоем. «Уж не пойти ли мне к нему самой, проявить инициативу?» – подумывала она все чаще, но поездка в Ялту расставила все по своим местам. Добившись своего и считая Глеба теперь абсолютно бесполезным, она начала плести тонкую паутину вокруг Степана и привязывала его к себе все сильнее. Сумасбродство Василия, отправившего Глеба вслед за ними в Ольшанку, чуть не разрушило ее планы, но в итоге привело к желаемому результату. Чего она никак не могла предвидеть, так это того, что, обнаружив проколотые фотографии, в том числе и фото Ольги, удачно оставленное ею для отвода глаз, Глеб полностью уничтожит баню вместе со всеми магическими атрибутами, тем самым продлив себе жизнь. Ведь каждый предмет для совершения магического обряда должен и сам пройти через специальный обряд, чтобы зарядиться необходимой энергией. Восстановление всех магических предметов, погибших тогда в пламени, заняло у нее не один месяц.
Неожиданная болезнь и смерть матери не позволили Ольге перенять весь ее опыт, но у нее в руках была теперь Книга духов, которую ее мать получила от бабушки, а та – от своей матери. Каждый, кто обладал ею, вписывал в нее свои наработки, наблюдения. Обложка и страницы книги были изготовлены из телячьей кожи, на которой писали специальными чернилами. Придет время – и она тоже дополнит ее.
Она решила не разводиться с Глебом после его ареста, рассчитывая вскоре отправить его вслед за отцом, чтобы остаться единственной владелицей чудесной квартиры. Но то ли Глеб оказался сильнее своего отца, то ли она была пока еще очень слабым магом, все ее наговоры, порчи пока не давали желаемого результата. Она не отчаивалась: время у нее было. К тому же росло ее мастерство и пополнялись знания о черной магии.
Ее взгляд упал на белый запечатанный конверт, и она улыбнулась. Привет с того света, от Мани. Как интересно устроен мир – человека нет, уже полгода им лакомятся черви, а ты получаешь от него письмо. Она внимательно осмотрела конверт, весь испещренный нервными надписями почтовых работников. В итоге письмо нашло адресата, но не того, кому изначально предназначалось. Вполне возможно, что если бы не была допущена ошибка в адресе, то и отправитель был бы жив, и адресат не находился бы в местах не столь отдаленных. Впрочем, получатель в таком случае давно отправился бы туда, куда письма не доходят.
«Вскрыть или уничтожить, не вскрывая? – задумалась она. – Ничего нового и важного для меня в нем нет, разве что удовлетворю свое любопытство». Взглянула на часы: у нее есть в запасе достаточно времени, чтобы прочитать письмо.
Она вскрыла конверт, достала маленькие листочки, исписанные почти каллиграфическим почерком, и углубилась в чтение.
«Здравствуйте, Глеб! Удивительным образом наши судьбы соприкоснулись при необычных обстоятельствах, и теперь я не могу оставаться безучастной свидетельницей тех угрожающих событий, которые сгустились вокруг вас.
Вы знаете, я часто мысленно веду с вами беседу, хотя хорошо понимаю, что воображаемый образ и реальный человек – это не одно и то же. Хотелось бы верить, что они, по крайней мере, во многом совпадают.
Мне сложно начать с конца, с самой сути проблемы, тогда может оказаться много “белых пятен”, и я могу остаться непонятой. Поэтому извините, если буду чересчур многословна.
Историю Ульяны я вам вкратце рассказала и к этому только добавлю, что девочка, родившаяся в далеком 1943 году, впоследствии стала моей матерью. Ее звали Кэтрин, Катя. В двухлетнем возрасте она вместе с Ульяной (она не хотела, чтобы я называла ее бабушкой, к тому же наши родственные отношения для всех были тайной) вначале оказалась на поселении в Сибири, но вскоре их разъединили: Ульяну арестовали и отправили уже в зону, а ее – в детский дом, который мало чем отличался от тюрьмы. Это были первые послевоенные годы, тогда слова “немец” и “фашист” были равнозначными. Маме пришлось пережить множество унижений и притеснений в детдоме, ведь она была наполовину немкой, а там жило много сирот войны. Испытания сильных людей только закаляют, а слабых ломают. Моя мама не была сильным человеком, и в этом я ее не упрекаю, я ведь знаю, в каких условиях ей пришлось жить.
В восемнадцать лет она распрощалась с детдомом и с небольшим фанерным чемоданчиком, вместившим все ее пожитки, вступила в самостоятельную жизнь, не имея близких, которые могли бы предоставить ей хотя бы временное пристанище. Ульяна пропала в лагерях, и мать думала, что она там погибла. Три года она проработала в Иваново, городе невест и ткачих. Там она встретила первую любовь, там родилась я, там ее постигло глубокое разочарование, и это начисто лишило ее остатков оптимизма. Моим отцом был вор-рецидивист, который вскоре отправился отбывать очередной срок, где и сгинул бесследно. Чтобы как-то выжить с ребенком, мать стала брать у его дружков краденые вещи на продажу. Вскоре ее задержали и осудили условно, приняв во внимание малолетнего ребенка. Из фабричного общежития ее выгнали с клеймом воровки и списали на нее все пропажи. Она меняла города и все больше сближалась с уголовным миром. Когда мне было пять лет, она попала в тюрьму, а я – в детский дом. Через три года она вышла, забрала меня, но ненадолго, вскоре заработала очередной срок. Я снова оказалась в детдоме. Мне очень легко давалась учеба, и я была прилежной ученицей примерного поведения, насколько это было возможно в тех условиях. Меня полюбила бездетная воспитательница Вероника Матвеевна, которая после многолетних усилий добилась, чтобы мою мать лишили материнских прав, а ее назначили моим опекуном. Мне с ней было хорошо, но когда в очередной раз выпускали из тюрьмы маму, сердце тянулось к ней. Однако она уже ничего не могла изменить в своей жизни. С такой биографией она могла претендовать только на работу уборщицы с нищенской зарплатой, но это ее не устраивало, и, побыв какое-то время на воле, она вновь попадала в тюрьму.