– Что ты этим хочешь сказать?
– Ничего, кроме того, что сказал. Мне пора. Слышишь, надзиратель насилует дверь своими ключами. Прощай.
– До свидания, Глеб! Возьми передачу.
– Заключенный Костюк, на выход!
Глеб передернул плечами, но передачу взял. Вышел не оборачиваясь.
– Лицом к стене. Что для тебя краля припасла? – И контролер профессионально, благодаря длительной практике, обыскал его. – Что это такое?
– Витамины. Возьми себе – здоровее будешь. В аптеках они дорого стоят.
– Конечно возьму. Где деньги спрятал?
– Нигде. Не брал я денег.
– Ты что, поц? Половину оставь себе, утаил – все заберу. В ж…пу засунул?
– Можешь полюбопытствовать. Там, кроме дерьма, ничего нет.
– Ну ты, профессор, доиграешься! Крутым, как я погляжу, стал. Пошли на досмотр!
Через полчаса Глеб входил в барак с передачей под мышкой. Ему навстречу попался Чуб.
– Бля, наш доходяга воскрес! Не чаяли тебя живехоньким увидеть! – воскликнул он, сверля взглядом сверток. – Что несешь, бля?
– Передачу от мары. Ты был прав тогда, Чуб!
– Чего-чего, бля?
– Все бабы – прости господи! В глаза – ангелочки, в душе – дьяволицы. Эту передачу она, наверное, со своим хахалем собирала. Тошно мне от одного ее вида. Отдам пацанам! Не надо мне от нее ничего!
– Ладно, бля! Давай сюда!
– Держи. Ну, я пошел.
– Куда, бля?
– Обратно в лазарет. Еще пару деньков там покантуюсь. Пока. – Глеб развернулся и вышел.
Чуб достал из свертка яблоко и со смаком начал им хрустеть.
В лазарете Глеб пробыл не пару деньков, а целую неделю – после посещения Ольги у него поднялась температура и все никак не падала. За день до того, как его выписали, в лазарет привезли Чуба. Он был иссохшим, желтым, похожим на выжатый лимон. Глеб поинтересовался у него:
– Что с тобой приключилось, Чуб?
– Не знаю, бля. Хворь прицепилась, и дохтура не знают, что такое. Но это все херня. Наклонись, что-то скажу!
Глеб наклонился, не ожидая ничего хорошего. Еще ухо откусит, чтобы повеселиться!
– Мужик мне каждую ночь снится. Страшный мужик. Живых не боюсь, а этот, во сне… жуткий. Кровь из меня сосет. От него хворь. Дохтурам не говорю – в дурку упекут. Вот такие дела, бля! На щеке у него шрам в виде буквы «х». А ты правильный пацан. Еще свидимся на нарах.
На следующий день Глеба перевели в барак, а через месяц он узнал, что Чуб умер от лейкемии в лазарете, и не испытал никакого сожаления. Душа Глеба словно одеревенела: не было в ней ни сострадания, ни злорадства, а только бешеное желание выйти на волю. Дело его находилось на дорасследовании, так как вскрылись новые факты, свидетельствующие о его невиновности. Но если бы у него вдруг появилась возможность бежать отсюда, он, не раздумывая, воспользовался бы ею.
29
– Большой черный диван, обтянутый хрустящей кожей. Квартира подружки по институту. Уже не помню, как ее зовут. Замухрышка, никогда с ней не только не дружила, но и не общалась. Я сижу на диване с ребенком на руках. Ребенок – мальчик. Упитанный, но не толстый, крепко сбитый, чувствую его мышцы. Ему не больше трех лет, а мышцы у него накачаны. Играю с ребенком, он крутится, как юла. Смотрю на его лицо, а у него нет глаз. Когда мать лежала в гробу, у нее приоткрылись веки, были видны белки. Взгляд без зрачков. Жуткий взгляд. У мальчика такой же, но я не боюсь, а удивляюсь и думаю, что он – инвалид с детства. Затем вглядываюсь в его лицо и замечаю узенькие щелочки, в которых появляются маленькие зрачки.
Начинаю его укачивать, чтобы он уснул, но он плачет, плачет. Спрашиваю у подружки: «Почему он плачет?» Она отвечает, что он боится тех цифр, которые записаны после запятой на запотевшем окне. Число вроде 1999,67.
Я прошу подружку стереть их, но она не хочет этого делать, так как боится руки, которая появляется, когда она подходит к окну. А мне становится жалко ребенка, и я иду к окну, чтобы стереть те цифры. Подхожу к окну. На улице смеркается, скоро вечер. Начинаю вытирать пальцем стекло, и тут появляется с той стороны нечеловеческая рука. Она свободно проходит сквозь стекло, не нарушив его целостности. Она вытягивается, растет и хватает меня за руку. Но хватает несильно, и я вырываю руку. Вспоминаю, что подружку зовут Света, но в то же время я знаю точно, что у нее другое имя. Говорю ей: «Давай закроем окно шторами, он не увидит цифры и тогда уснет». Окно закрыли, и ребенок уснул. Иду с мужчиной по пустынной пыльной мощеной дороге. Подъем пологий, но очень долгий. Наконец поднимаемся и выходим к костелу. Нам очень хочется пить. Возле входа стоит мужчина в балахоне, но не монах, скорее бродяга. Я говорю ему, что хочу пить, а он молча, мимикой дает понять, что не знает, где можно взять воду. Подходим ближе к костелу, и я вижу скульптуру святого с длинной курчавой бородой. Мне известно, что он отвечает за воду, но я не знаю, как его зовут. Из этого святого вынимаю тоненький шланг, и из него бьет струя. Напор сильный, а вода очень чистая. Вода не разбрызгивается, а вытекает сплошным потоком. Пью эту воду, чувствую ее соленый вкус. Напиваюсь, вставляю шланг на место и думаю: «Это надо же, люди сидят в подвале этого храма, замаливают грехи, плачут, а их слезы попадают в эту воду, и я чувствую привкус этих слез!» Проснулась и подумала, что сон мне снился странный, очень странный, – закончила Ольга свое повествование.