Кому это я перебежал дорогу в селе, где, похоже, почти каждый второй колдун, и кто на меня точит зуб колдовской? — раздраженно подумал он, представив себе этот зуб: желтый, кривой, дурно пахнущий. — Никого в селе не знал, ни с кем не общался. Оля тоже давно покинула село — сразу после школы. Остается только Маня. Чем это я не угодил или, наоборот, слишком угодил ей, если она затаила зло против Оли и собирается ее извести? А может, во мне и кроется первопричина? Ведь она сама мне рассказывала, что мужчины в жизни ведьмы играют роль подпитки жизненных сил: те кормятся их энергией, а затем, бывает, уничтожают. Может, она наметила меня как очередную жертву и желает вволю «накушаться»? Неужели все так просто? Бред, хотя в этом, возможно, что-то есть. Недаром старик Фрейд носился с либидо как с первопричиной всех причин. Слава Богу, наконец глаза стали слипаться, теперь не стоит делать резких движений, чтобы не спугнуть сон». — Глеб погрузился в глубокий сон с неясными тенями вместо сновидений, затем и это все пропало.
В темноте тускло засветились два уголька, которые стали увеличиваться по мере приближения и вскоре превратились в два горящих глаза на очень ему знакомом худощавом продолговатом лице с ярко накрашенными губами.
— Бог ты мой, да это теща! — пробормотал Глеб и закричал раньше, чем осознал это, и сразу проснулся.
Утро было холодное, батареи, видно, совсем не грели или грели очень слабо. Комната из-за серости за окном приобрела неуютный вид, свет, горевший почти всю ночь, был выключен, Степан отсутствовал.
Глеб усилием воли заставил себя подняться и сразу покрылся гусиной кожей от холода. Вчера он явно перебрал. Голова раскалывалась, ощущение было такое, что в ней за ночь мозги заменили песком, который теперь перекатывался при любом движении и пытался высыпаться через глаза. Закутался в одеяло и прошлепал в кухню. Степан, полностью одетый, доедал яичницу с ветчиной.
— Не хотел тебя будить, по-видимому, ты этой ночью больше бодрствовал, чем спал, — сказал Степан, попивая апельсиновый сок из высокого бокала.
У Глеба при виде этой золотистой, ароматно пахнущей жидкости даже закружилась голова от желания пить. Прочитав это по помятому лицу друга, Степан встал и, достав из шкафчика еще один бокал, наполнил его на три четверти. Глеб судорожно припал к бокалу, чувствуя, как с каждым глотком уходит головная боль, а взамен приходит легкое опьянение.
— Еще? — спросил Степан и, не ожидая ответа, наполнил бокал снова. — Я звонил в больницу — самочувствие у Ольги хорошее, ночь прошла спокойно, — рассказывал Степан, пока Глеб, зажмурившись, кайфовал от сока, — но сегодня лучше воздержаться от посещений. Ее пичкают успокоительными, и она будет почти целый день спать. Завтра в двенадцать часов, после обхода, будет в самый раз. Я пошлю кого-нибудь с работы купить для нее фруктов и вечером завезу передачу, так что ты сегодня полностью свободен. Какие у тебя планы?
— Да я бы сам смог передачу отвезти, — начал Глеб нерешительно — он в душе ненавидел базары и магазины. — Думал пойти на работу…
— Вот-вот. Пойти на работу не помешает, немного развеешься. Потом сходишь к следователю-дознавателю по поводу ДТП. Позвонишь мне, расскажешь, что тебе там собираются «шить».
— А что они мне могут сделать? Никого не задел, только свою машину помял, — испуганно рассуждал Глеб.
— Много чего. Во-первых, с автобусом ты все же столкнулся, поэтому не помешало бы встретиться с его водителем. Во-вторых, считай, что ты уже без прав, возможно, даже года на два. В-третьих, ДТП с особо тяжкими последствиями, а именно тяжелые травмы у пассажира, его госпитализация. Ну и что из того, что это твоя жена? — заметив, что Глеб собирается что-то возразить, резко его прервал: — Здесь может светить «химия» или условное. Да, ты еще съездил кому-то по морде, но все обошлось без заявления в милицию. Поэтому пропускаем. И наконец, четвертое, и самое главное. — Степан испытующе посмотрел на Глеба.
— Что еще не так? — недовольно буркнул Глеб. Перспектива мотаться по ГАИ и судам вызвала у него резкий упадок сил.
— Четвертое — то, что у тебя есть друг, который, в свою очередь, имеет очень много друзей и поэтому постарается утрясти все эти вопросы с минимальным для тебя ущербом, — изрек Степан, победоносно глядя на Глеба.
— Спасибо, — сказал прочувствованно Глеб.
— Кроме спасибо, с тебя мартини, и не одна бутылка. Возможно, тебе придется поить меня до конца жизни, — скромно заявил Степан.
— Заметано, — повеселев, сказал Глеб. — По коням!
Глава 13
В белом халате Глеб чувствовал себя ужасно большим и неуклюжим. Пройдя через заветную дверь, из-за которой, чтобы взять передачу для Ольги, обычно возникала и туда же исчезала крутобедрая сестричка в голубом, он оказался в длинном светлом коридоре. Путеводителем ему служили плавно колышущиеся аппетитные ягодицы сестрички, вышагивающей на метр впереди него. Он так увлекся их созерцанием, что, когда они успокоились и стали равновеликими, он с разбега налетел на остановившуюся сестричку. Невольно обхватив ее за талию, он встретился с ней взглядом. Она холодно ему кивнула, но он интуитивно почувствовал, что сестричка ощутила его интерес и он был ей приятен, хотя она и скрыла это под маской безразличия.
Оля, с распущенными волосами, немного похудевшая и побледневшая, лежала на кровати за прозрачной перегородкой, под капельницей. В палате Глеб заметил несколько приборов непонятного назначения, громоздившихся по углам. Олечка почти добродушно наблюдала за ним. Сестричка с глазами-фиалками произнесла ледяным тоном, не вязавшимся с ее роскошным горячим телом, которое успел уже почувствовать Глеб:
— Десять минут на свидание. Больную ничем не волновать. Я буду в соседней палате, — и вышла из палаты.
— Ну, привет, что ли, мой убийца, — весело сказала Оля.
— Ты извини… не знаю, что тогда на меня нашло… — принялся извиняться Глеб.
— Знаю, знаю, ты всегда водишь осторожно, потому что машина тебе дороже, чем жена, — продолжала подначивать Оля, заметив его смущение.
— Нет, нет. Ты гораздо дороже, — поспешил заверить ее Глеб. — Не знаю, что со мной было бы, если бы тогда… — он не закончил фразу, потому что не мог выговорить эти страшные слова, да и глаза стало предательски пощипывать.
— Я дороже? — недоуменно повела плечиками Ольга и вскинула правую бровь. — Однако ты не тратил на меня больше, чем на свою машину. Кстати, ее лечение обойдется дорого?
— Она уже ремонтируется, окончательный приговор будет вынесен после покраски. Пока я дал деньги на рихтовку и на замену кое-каких деталей. В случае чего Степан пообещал выручить с деньгами.
— Степа, как всегда, на высоте, — задумчиво произнесла Ольга. — Кстати, здесь не сразу разобрались, кто из вас двоих мой муж. Пока я не расставила точки над «і», почему-то все склонялись к тому, что это Степан. — Глебу было неприятно это слушать, хотя он понимал, что Оля шутит. Заметив его состояние, она вновь рассмеялась. — Ладно, ладно, ты мой единственный и неповторимый. Можешь присесть на краешек кровати. Ложиться не обязательно, места здесь маловато.
— Спасибо, — сказал Глеб, усаживаясь, и, провалившись в пружинную пропасть, невольно откинулся на спину.
— Ой! — вскрикнула Ольга и через одеяло стала ощупывать ноги, которые немного прижал Глеб. Тот сразу вскочил. — Ты такой неуклюжий! — с легким недовольством заметила Ольга. — Да садись уже, только аккуратно.
Глеб присел, и теперь все обошлось.
— Что говорят врачи? — спросил он.
— Говорят, что я очень везучая и живучая. Быстро восстанавливаюсь. Прогнозируют мое окончательное выздоровление в конце следующей недели.
— Что-то слишком быстро, — засомневался Глеб.
— Нормально, потом еще недельку дома — и можно на работу, если ты меня не доконаешь своей машиной.
— Чтобы я еще… Буду тебя возить, как хрустальную…
— Хрустальную… — Наморщила лобик. — Хрусталь — вечный холод — смерть. Не пойдет. Лучше как картину или икону. Все-таки лучше как картину. Я не старая. Картину, выдержанную в мягких пастельных тонах. Они живые и теплые.
— Как очень ценную картину, — уточнил Глеб, и был удостоен царственного кивка.
— Хорошо, хорошо. Все вы, мужчины, мягко стелете, а пока женушка в больнице, сами небось шалите на стороне? — Она пытливо посмотрела ему в глаза.
— Да не дай Бог! — испугался Глеб. — Даже ни разу не приходило в голову. — Он вспомнил ягодицы сестрички. — И по телевизору не смотрю, сразу переключаю на другую программу. Ты, конечно, мне не веришь, но я… никак не могу себе простить этот случай.
— Хорошо, верю. На девять дней поминать маму поедешь сам, хотя не исключено, что составлю тебе компанию. По крайней мере, настроена оптимистично. Список я тебе приготовила. — Она достала из тумбочки тетрадку и вырвала полностью исписанный листок.
— Баба Маруся поможет тебе все организовать. Приедешь утром, помянете — и сразу домой, без всяких шалостей.
Глеб почувствовал, что краснеет.
— О чем ты? — с деланным удивлением спросил он.
— Сам знаешь, о чем, о ком. О Маньке. Не знала, что ты любитель старух.
— Да я… Ты такое придумаешь… Ну, даешь! — Глеб не знал, что и говорить в свое оправдание.
— Моя вина, не предупредила я тебя. Приколдовала она тебя. Вот так.
— Со мной такие странные вещи происходили там, и здесь продолжаются. Видишь ли… Ты только не волнуйся. По ночам слышу, как будто твоя мама меня к себе зовет, — холодея от сказанного, произнес Глеб.
— Это очень серьезно. — Ольга посуровела. — Видно, она все-таки взяла ее.
— Что взяла и кто? — взмолился Глеб. — Объясни мне толком, что происходит вокруг меня?
— Хорошо. Только для тебя, и чтобы это осталось между нами двоими.
— Обещаю, — сказал Глеб и вспомнил Маню, которой недавно тоже что-то обещал.
— Моя мама была целительницей, магом. Разные болезни заговаривала, молитвами сглаз снимала, порчу. Это у нее наследственное и передается только близким родственникам. В деревне это называют колдовством. Плохое слово, связывается со сказками и шарлатанством. «Магия» несколько лучше звучит, в этом слове слышится тайна. Впрочем, по сути разницы между этими понятиями никакой. В жизни между злом и добром нет четких границ. Бывает, что, делая зло одному, можно облагодетельствовать многих и наоборот. Чтобы справиться с наговорами, порчей — словом, с черной магией, необходимо, в свою очередь, знать ее приемы, формулы, заклинания и тогда принимать контрмеры. Была у матери книга, в которую она записывала всякую всячину, касающуюся магии. Это не простая книжка, а книга Духов. Ее она получила от своей матери, а та, в свою очередь, от своей… С давних времен существует обычай: маг передает книгу Духов наследнику перед самой своей кончиной. Связано это с поверьем, что маг не сможет спокойно умереть, пока не отдаст книгу, а будет испытывать страшные муки. И еще. Отдавая эту книгу, он тем самым передает неистраченные человеческие силы — и свои, и принятые от предшественников. Все эти силы сконцентрированы вокруг этой книги, тем самым умножая многократно силу преемника.
— Трудно это осознать, больше похоже на сказку.
— Страшную сказку. Ты в этом убедишься в дальнейшем. Так вот, мы приехали в деревню, когда моя мама была уже мертва, и книги в доме не оказалось.
— Но ты же сказала, что она не может умереть, пока не передаст книгу преемнику, — заметил Глеб, замялся и добавил: — Выходит, тебе должна была передать…
— Есть такое поверье, — подтвердила Ольга.
— Если это так, значит, она успела передать книгу перед смертью своей дочери. — Ольга с ужасом посмотрела на Глеба, но тот продолжил: — Нет, не тебе, а своей первой дочери, которую родила и потеряла в войну. — Мысли вдруг выстроились в строгую логическую схему, и он понял, что ухватился за конец нитки, который приведет его к клубку. — Никого из посторонних на похоронах не было. Ведь так? — уточнил он.
— Так, — согласилась она, с интересом наблюдая за ним.
— Выходит, та дочь живет в этом селе или поблизости. Мне Маня рассказывала, что неизвестно, по какой причине именно в этом селе объявилась твоя мама, еще до твоего рождения. Умная, сообразительная, явно выросшая в городе, она вдруг добровольно перебралась в село. По-моему, этому есть следующие объяснения-версии. Во-первых, извини, но это ее тюремное прошлое. Насколько оно могло повлиять в те времена на ее решение, я не знаю, но и не считаться с ним нельзя. Во-вторых, возможно, она скрывалась. От кого, от чего, я не знаю. Это так, домыслы. В-третьих, не исключено, что ее туда что-то тянуло. Скорее не что-то, а кто-то. Я предполагаю, что это дочь, которая поселилась там раньше. Твоя мать перебралась в село, чтобы быть ближе к дочери!
— Что из этого следует? — живо спросила Ольга.
— Дочь ее приблизительно 1942 года рождения, значит, ей сейчас должно быть примерно пятьдесят восемь лет. А ты мне сама говорила, что Мане как раз пятьдесят восемь лет. Просто совпадение, скажешь? Кто постоянно возникал у меня на горизонте перед тем, как со мной стали твориться разные чудасии? Маня, баба Маня! Ей пятьдесят восемь лет, она неоднократно подчеркивала в разговоре со мной, что у нее с твоей матерью близкие отношения, хотя сама же рассказывала, что никто не знает в селе, откуда и почему явилась твоя мать, у которой там нет никаких корней. Не могло быть в этом селе у нее родственников! Следовательно, Маня — твоя старшая сестра! Поздравляю. Выходит, во всем, что происходило и происходит с нами, виновата она. Только вопрос, зачем ей все это нужно?
— Ей мешаю я. Она хочет меня убить, — произнесла Ольга, помрачнев. — Убийство при помощи магии — идеальное убийство: без следов орудия убийства и явного исполнителя. Поэтому исчезла из гроба матери свечка — неплохое подспорье в магических ритуалах. Маня нарушила твое психическое равновесие, заставив вести себя по-идиотски в ночь перед похоронами, чтобы никто не сомневался, что автокатастрофа произошла по твоей вине.
— Но я все равно не понимаю, зачем ей это было нужно? Если ты в самом деле ее сестра… — вскричал Глеб, но тут в палату вошла медсестра и, строго посмотрев на него, сказала:
— На сегодня более чем достаточно. Я провожу вас к выходу.
Глеб, чмокнув в губы жену, отправился следом за своей проводницей, которая, несмотря на выпуклости в нужных местах, вдруг перестала интересовать Глеба.