– Ты имеешь в виду, что иногда мне должны сниться кошмары, в которых я работаю в паре с тобой?
– Кончай шутить. Я серьезно.
Дель Монако поставил стакан на стол и внимательно посмотрел на нее.
– Тебя по ночам мучают кошмары? Об Окулисте?
Карен с преувеличенным интересом рассматривала исцарапанную поверхность ветхого стола.
– Ты не ответил на мой вопрос.
Дель Монако пожал плечами.
– Когда я впервые побывал на месте убийства, мне и вправду приснился кошмар. Но это было давно. С тех пор ничего подобного не происходило. Мой мозг вроде как адаптировался к тому, что я вижу каждый день. Прихожу на работу, разгребаю кровь и грязь, а затем возвращаюсь домой, оставляя все проблемы в офисе.
Карен плотнее запахнула куртку, внезапный порыв ветра заставил ее вздрогнуть от холода.
– Хорошо, что у тебя это получается, – обронила она, не вдаваясь в дальнейшие объяснения.
– Мне тоже снились кошмары, – внезапно признался Бледсоу. – Последний раз это было довольно давно, но я хорошо запомнил один из них. Я участвую в перестрелке, и вдруг у меня заклинивает пистолет. Радио тоже не работает. И говорить я не могу. Как будто горло перехватило. Проснулся весь мокрый от пота, как мышь. – Он покачал головой. – Сон вышел чертовски реальным, совсем как наяву. С тех пор прошло много лет, но я до сих пор помню его во всех подробностях, словно это было вчера.
Карен уже пожалела, что вообще подняла эту тему. Потому что Дель Монако неизбежно должен был повторить свой вопрос о том, не снятся ли ей кошмары об Окулисте.
Но он изрядно удивил ее, когда, шутливо толкнув в бок локтем, предложил:
– Давай-ка еще разок взглянем на это письмо. Если кого-нибудь и учили анализировать подобные послания, так только нас.
Карен достала из кармана куртки сложенный вчетверо лист бумаги, расправила его на столе и прочла вслух:
– «…Я сделал больше, чем намеревался и надеялся когда-либо. Но если стремиться к чему-то, то можно добиться чего угодно».
Она подняла глаза на Дель Монако, который в ответ пожал плечами.
– Не знаю, что и сказать, – признался он. – Ничего конкретно здесь нет.
Карен продолжала:
– «…я вдруг понял, что ошеломлен происходящим. Тем, что я могу делать то, что хочу. И нет никого, кто мог бы запретить мне это».
Дель Монако развел руками.
– Налицо все симптомы ощущения силы. И власти. Пока что ничто не позволяет утверждать, что это обман или подделка. Но пои этом нет и таких подробностей, знать о которых мог лишь один убийца.
– Оно вполне согласуется с тем посланием, что я получила по электронной почте, – заметила Карен. – Та же самая неутолимая потребность во власти и контроле.
– Опять же, ничего конкретного, – возразил Дель Монако. – Это общие рассуждения, типичные для любого серийного убийцы.
Карен снова опустила взгляд на письмо.
– «…Я не могу остановиться. Я уверен, тебе известно это чувство, эта жажда, это стремление получить больше, еще больше. Они могут думать, конечно, что остановят меня, но у них ничего не выйдет. Мне известно то, что знают они. Они никогда не найдут меня».
Карен обменялась понимающими взглядами с Бледсоу. Она получила доказательства, которые были ей нужны, – намек на украденный психологический портрет. Разумеется, улика была косвенной, но ее оказалось достаточно, чтобы она поверила в подлинность письма на уровне если уж не холодной логики или юридических доказательств, то хотя бы эмоций. Пресловутого внутреннего голоса.
Откашлявшись, Карен продолжала:
– Что ж, вот эти последние несколько предложений представляются мне наиболее важными, потому как многое говорят о нем. Они подтверждают и составленный нами психологический портрет. И еще они говорят о том, что с течением времени он обретает уверенность, что также характерно для серийных убийц. Они начинают проявлять небрежность, а это уже верная дорога к внутреннему саморазрушению и самоуничтожению. Они даже могут стать еще более жестокими и бесчеловечными.
А я думал, что убийство Линвуд было совершено им с дьявольской жестокостью как раз из-за наличия личных мотивов, – сказал Бледсоу.
– Так оно и было. – По крайней мере, я так думаю. – Но здесь есть и еще кое-что. Большинство серийных убийц, если не все, по мере увеличения числа своих жертв становятся более агрессивными и жестокими. Жажда убийства становится для них невыносимой, они не могут с ней справиться. Даже те, кто гордился своим самоконтролем, теряют способность управлять собственной жизнью, особенно если не понимают, что с ними происходит. И, когда стремление убивать выходит из-под контроля, они больше не могут справиться с перегрузкой. Они начинают делать ошибки, теряют уверенность в своих силах. И это дает нам преимущество. Единственная проблема в том, что мы не знаем, когда он достигнет критической массы, – на жертве номер восемь или двадцать восемь.