Дальше было всё, как обычно, с одним-единственным недостатком – обед затянулся, и на распродажу оставалось мало времени. Летисия решила начать торговать прямо во время трапезы. Зал наполнился разговорами и смехом, превращая обед в базар. Одни доедали, другие поднимали руки и выкрикивали цены, третьи уже тащили со сцены купленные подушки и сковородки. Кристина стояла в конце зала, недалеко от стола, где Клод поедал кусок специально поджаренной для него свинины, и вглядывалась в толпу, чтобы не пропустить очередную руку. Вдруг ей стало сложно дышать, а в ушах снова появился назойливый писк. В эту же секунду её окликнули. Женщина с завитыми волосами беззвучно звала её, отчаянно жестикулируя. Кристи подбежала к столу и увидела Клода с наполовину закатившимися глазами и раскрытым ртом. Из его гортани вырывалось слабое рычание, а рука, так и оставшаяся лежать на столе, неестественно подёргивалась. Мужчина в синем свитере встал сзади и подпёр собой Клода, чтобы тот не упал.
Вызывайте скорую, – тихо, но твёрдо сказал он.
Кристина метнулась к выходу. На кухне хозяйка чистила картофель и ругалась с мужем. При виде Кристины она споткнулась на слове и хотела ей пожаловаться, но Кристи её опередила:
Срочно звоните в скорую. Там человек умирает. По-моему, у него инфаркт.
Какой человек? – она встала с табурета и выглянула за дверь.
Обычный! – выкрикнула Кристина. – Звоните скорее!
Подожди, – рука хозяина ресторана остановила жену. – А ты уверена, что он умирает? Может, он просто сознание потерял? Нам здесь такая «реклама» не нужна!
Пока вы тут рассуждаете, он точно умрёт!
Хозяин выскочил из кухни и направился в зал. В ресторане продолжалось веселье, и сразу сложно было заметить небольшой стол с четырьмя людьми, один из которых тихо умирал. Когда Кристи снова оказалась там, она заметила, что лицо Клода стало белым, как бумага, а в глазах застыло непроницаемое выражение. Хозяин деловито осведомился у соседей потерпевшего, как и что произошло, держа наготове телефон, но звонить всё не решался. Вдруг тело Клода напряглось и словно вытянулось, а изо рта вылезла густая пена. Она поползла по подбородку, свалилась на грудь, а потом шлёпнулась в тарелку с недоеденным куском мяса.
Ой… – поморщилась женщина напротив и прикрыла морщинистой рукой рот. – Как это некстати.
А это всегда некстати, – раздражённо заключила другая дама с завитыми волосами. – Он как чувствовал – не хотел ехать.
Видимо, ему уже было нехорошо. Мне он уже в автобусе бледным показался. Я ему так и сказала, но разве Клоду что-нибудь докажешь…
Чего вы ждёте?! – не выдержала Кристи, обращаясь к хозяину ресторана. – Или вы до сих пор думаете, что это простой обморок?
Мужчина глухо выругался куда-то в пол, а потом вдруг обратился к старику, который поддерживал пострадавшего:
Вы пульс у него проверяли?
Нет… – растерялся тот, – но… Но я никогда этого не делал, и…
Разве не понятно, – перебила его Роза, – это уже ни к чему… Ох, как неприятно получилось… У вас выбора нет, молодой человек. Так что вы звоните, звоните. Всё равно его нужно отсюда увезти. А в больнице уже разберутся.
Почему вы медлите?! Разве вы не видите, он умирает! – выкрикнула Кристина, но в этот миг её кто-то грубо одёрнул.
Ты чего орёшь? – прошипела Летисия. – Ему всё равно уже не поможешь, а мне всё дело испортишь, да и людям праздник тоже! После обеда должны быть танцы… Давай, иди работай. Три человека матрасы купили, иди к ним квитанции помогай заполнять, и никому ни слова!
О чём ты говоришь? Что ты говоришь? – Кристи медленно пятилась от неё, не веря своим ушам. Она не замечала, как по её лицу текут слёзы, лишь ощущала их солёный вкус. Летисия скривила алые губы, выпрямилась, поправила за ухом микрофон и, натянув дежурную улыбку, побежала к сцене с товарами. Толпа смеялась, продолжала покупать матрасы, заказывала десерты, а Клод умирал. Кристина видела, что многие люди уже поняли, что происходит за дальним столом, но словно старались этого не замечать, отдавая предпочтение кофе и аукциону. Это было настолько странно, что казалось нереальным. Хозяин, наконец, вызвал скорую, а Летисия, заручившись помощью двоих мужчин из группы, попросила людей перейти в соседний коридор под предлогом подготовки зала к танцам и викторинам, и пообещала продолжение праздника через полчаса.
Скорая приехала быстро и констатировала смерть от сердечного приступа. Два медбрата делали своё дело слаженно и молча. Они переместили тело на носилки и накрыли, собираясь выносить из зала. Ораторша подошла к одному из них и заискивающе попросила:
Понимаете, вы же сейчас вынесете его у всех на виду, и у людей испортится настроение.
Так что вы нам предлагаете? – мужчина смотрел на неё, не скрывая неприязни.
Ну, я не знаю, вы же можете не накрывать его с головой или надеть на него какую-то маску и сказать, что ему просто стало плохо, и вы забираете его в больницу, где он обязательно поправится.
Нет, не могу, – отрезал фельдшер и кивнул напарнику, что пора выносить.
Скорая помощь удалялась в мучном промёрзлом пространстве, постепенно превращаясь в точку. Кристина смотрела ей вслед, а по её лицу ползли слёзы. Она давно так не плакала. Нет… Она никогда так не плакала. Это были слёзы обиды, разочарования, опустошения. Ко всему этому добавлялось чувство стыда за Летисию, словно это она, Кристина, деловито просила медбратов подыграть. Она вдруг ясно осознала степень равнодушия и одиночества. Все эти приятные улыбки, комфортная дипломатия, приторная услужливость, заискивающее осведомление о делах и пожелания счастья… Всё это вдруг стало бутафорным, ненастоящим, а значит, не имеющим никакого значения. Не имеющим значения для пятидесяти человек, находящихся рядом и продолжающих веселиться. Дома Дэн оказался солидарен с большинством. Он скучно пожал плечами и просто ответил, что так случается, и это не повод всем остальным портить праздник. Кристина попыталась ему объяснить, что равнодушие – это не преступление. Оно даже морально не осуждается. Но оно мерзко! Это хуже, чем предательство! На что муж спокойно парировал: это – её мнение, и он не обязан его разделять. Она вспомнила суровое лицо медбрата и мысленно поблагодарила его за резкость и прямоту, оставляя хоть какую-то надежду на человечность. Больше она не вернулась на эту работу, а Летисия не настаивала. Она просто не заплатила ей за последний день, и Кристи ещё раз убедилась в человеческой алчности. Потом она долго вспоминала тот злосчастный аукцион. Вспоминала, думала, хотела понять, что побуждает людей поступать именно так, а не иначе. Где проходит грань между добром и злом, обманом и надеждой, равнодушием и дипломатией. Что такое милосердие, и помогает ли оно жить и выживать? Получилось додуматься только до одного: нужно научиться не разочаровываться, а только удивляться, оставляя всё ту же надежду про запас.