Зато Зур, застёгивая штаны, с огромным любопытством наблюдал за реакцией солдата, и та мука, которая отразилась на лице Илая, доставила ему огромное удовольствие.
— Насколько я помню, это общая каюта, а для ваших личных междусобойчиков с Энн у вас есть её каюта. Я не хочу наблюдать это перед своими глазами, — недовольно проворчал Лакур.
— Хорошо, в следующий раз я учту твою ранимую психику, — бросил ему Зур. — Но я смотрю, наш друг тоже оказался весьма впечатлительным. Не нужно это так переживать, солдат! Насколько я понимаю, ваша супружеская пара была лишь фикцией, иллюзией. Ты примешь это — если не захочешь сдохнуть! — дальше ему явно не хотелось продолжать, недовольно хмурясь, Зур медленно покинул каюту, оставляя Илая тлеть от своих мук.
— Она … называла его своим братом, — с трудом выдавил Илай, не зная, куда девать от отчаянья руки. Он произнес это скорее самому себе, но Лакур решил, что подходящий момент прояснить солдату ситуацию — наступил. Пару раз, шумно вздохнув, он заговорил:
— Видишь ли, все мы здесь названые братья, но мы самая настоящая семья! Зур — это выносливое многоликое чудовище, живучий монстр, высверливающий мозги, держащий всё под своим контролем, заряжающий всех нас своей силой, поражающий своим острым умом и заслуживающий доверия своей братской преданностью! Но воздухом этого химера — является Энн. Он дышит ею! Его хамелеонская душа скопировала её душу и приклеилась к ней. Зур давно любит её, но не как сестру. Они пара. Эннжи спит с ним с семнадцати лет. На какое-то время наш отец обрубил эту связь, но теперь Зура уже ничего не остановит. Свою женщину химеры выбирают один раз, как жизнь. И если ты будешь отнимать у него эту жизнь — мы сами тебя убьём, даже без его просьбы. Потому что когда Зур обо всём узнал, о тебе с Энн — он заставил всех нас жить в аду, и Энн несколько раз чуть не отправилась в мир иной из-за своей ошибки. Так что ошибок больше быть не должно! Ты понял меня?
— Я понял то, что … попал в ад! — процедил Илай.
И только в своей каюте, Энн поняла, что на самом деле спать она не хочет, да попросту и не сможет. Положив таблетку снотворного на самом видном месте, она принялась ходить из угла в угол. Иногда она присаживалась на краешек койки, нервно барабаня по ней пальцами, затем вскакивала и принималась ходить снова.
Мысли! Словно голодные черви, бередящие мысли вгрызались в сердце, высасывая силы и оставляя в нём пустые дыры. Энн уже знала, какой она должна сделать выбор, она просто не представляла, как она будет жить дальше рядом с ним. Она подбирала слова, которые должна была сказать ему. И больше всего на свете она не хотела причинять ему боль!
Как часто такие испещренные страданием сердца не бегут, а тянутся друг к другу, находясь даже ближе чем можно это себе представить. Когда боль уже начинает затягивать в свой омут, им ещё сильнее нужны ответы на вопросы, из-за бичующего желания получить полную порцию, чтобы ощутить свой предел, испытывая своё сердце.
Илай стоял в коридорном отсеке напротив её каюты. Когда перед Энн распахнулась дверь, она столкнулась с этим ожидающим, уставшим взглядом побитой собаки.
— Ты скажи, … я понять хочу, — тихо и настойчиво проговорил он, — ведь я заслуживаю объяснения или нет?
— Именно это я и собиралась сделать, проходи, — поникнув, кивнула она, пропуская его в свою каюту.
— Только отблагодари меня правдой, хорошо? Я и так чувствую себя как апельсин, с которого содрали кожуру, так что можешь не бояться меня обидеть. Скажи, так мол и так, любовь была короткой. Или это была игра, та, в которую играет Зур? — жестко прозвучал его голос, и потемневшие от разочарования глаза, обратились на неё синим, печальным озером.
— Зур не играет — он так живёт. … И я никогда не обманывала и не играла с тобой, Илай! … В моей жизни сложилось так, что вложить всё это в слова очень сложно. Очень сложно донести до тебя мою правду, но я постараюсь … ради моей любви. Не нужно так усмехаться, выслушай вначале. — Энн говорила и говорила, стараясь не смотреть в эти кричащие глаза, потому что от этого боль становилась невыносимой, на протяжении всего разговора, по её щекам, очищая душу, катились слёзы. Он слушал её внимательно, не перебивая.
— Мы были вместе с братьями изо дня в день, мы выросли на глазах друг у друга. Все мы были разные, но слились в одно целое, в неделимое существо. Я была самой младшей, когда меня приняли в семью мне было четыре, а Зуру самому старшему было десять. В юности Зур ещё сильнее укрепил своё лидерство, он почти взял на себя за нас всю ответственность. Меня как единственную сестру он оберегал больше остальных. Спорил, убеждал, наказывал, защищал, уступал, носил меня на руках, когда я болела. Не смотря на его несносный химерский нрав, я очень любила его, потому что всегда видела его истинные мотивы, и каким он был в душе. Пиратам никто не преподает этику и мораль, у них свой кодекс нравов, который гласит: что они сами могут придумывать себе правила и сами же могут их отменять. Вначале это был порыв, любопытство, и мы переступили черту, брат и сестра стали спать вместе, он стал моим первым и единственным до тебя мужчиной. В обычной жизни он мог придираться ко мне, я огрызалась, но нас неразрывно тянуло друг к другу. Постепенно Зур возымел надо мной невероятную власть. Химеры пытаются обладать не только телом, но и духом — это их потребность. Но часть моей души оставалась независимой, я не хотела принадлежать ему полностью, хотя он уверенно считал меня своей. У нас началось противостояние, слишком открытое, и отец пресек это. Он запретил нам, строго запретил продолжать эти отношения. Тиар сказал, что мы должны оставаться лишь братом и сестрой, чтобы сохранить сплоченность нашей семьи. Мы оба поклялись ему. … Мы перестали заниматься любовью, но тем братом, что в детстве Зур уже мне стать не мог. Это чувство было в его взгляде, в случайном прикосновении, в наигранной агрессии в мой адрес. Так продолжалось около двух лет, но затем, с нашим отцом случилась эта беда. Тиар потерял память, и его суть стерлась. А значит — исчез и запрет. Зур окончательно занял место главы семьи.