Музыка, доносившаяся из дома Вайнманов, причиняла Норе почти физическую боль — до рези в желудке, как будто она напилась прокисшего молока. Кто они, все эти люди, танцующие в темноте? Родители тех детей, которые травят Билли и швыряют в него камнями? Наверное, они неплохие, эти люди: они заходят к своим детям перед сном, чтобы поправить одеяло, заботливо собирают в школу завтраки; как и она, жертвуют очень многим, чтобы их дети могли играть в траве, крепко спать и ходить в школу за руку с друзьями, ничего не боясь. И не их вина — да и вообще ничья, — что она, Нора, в эту ночь чувствует себя единственной в мире, кому не с кем встречать Новый год.
А всего в двух домах от нее, за пятнадцать минут до полуночи, Рикки Шапиро готова была отдать все на свете, лишь бы остаться в одиночестве. Она поняла, что сделала чудовищную ошибку, которая вот- вот может стать непоправимой. Такая простая вещь могла сломать ей всю жизнь. Губы у нее распухли от поцелуев, воспаленная кожа горела. От его прикосновений на груди остались красные отметины, как от ожогов. Если она не будет осторожна, он стянет с нее пижамные штаны, и тогда все пропало. Но ведь никто не может принудить ее к этому, если она сама не захочет. Он казался ей совсем чужим и далеким. И вообще, зачем он ей, что он может ей дать? Ничего. Она разобьет сердце матери, отец будет рвать и метать, а брат скажет: «Какая же ты дура, я ведь тебя предупреждал». В нижнем ящике комода у нее лежало двенадцать свитеров, после школы ее ждал колледж, куча парней умирала от желания встречаться с ней, парней, которые состояли одновременно и в химическом кружке, и в футбольной команде и у которых никогда не хватило бы дерзости поцеловать ее так, как целовал Эйс.
Эти отметины на груди не сойдут много дней. Каждый раз, когда она распахнет блузку, расстегнет лифчик и проведет по ним кончиками пальцев, на глазах у нее будут выступать слезы. Девчонкам вроде нее это ни к чему, вот потому-то Рикки Шапиро и передумала. Ведь если она не остановит его сейчас, то потом уже не сможет остановить.
— Погоди, — сказал Эйс, когда она оттолкнула его, — Это ведь была твоя идея.
Ее родители уехали во Фрипорт, в свой любимый французский ресторан, а Дэнни, бросив своих товарищей из математического кружка в боулинге, отправился на берег ручья за школой — курить марихуану и слушать транзисторный приемник. Ее никогда бы не застукали, но она могла сама загнать себя в угол.
— Я не могу, — пробормотала Рикки.
Она впустила его в окно примерно час назад. Щенка она велела оставить во дворе, и время от времени до них доносилось слабое повизгивание, но они продолжали целоваться, словно обезумев. А потом собачье поскуливание проникло в сознание Рикки, и она запаниковала. Ей вспомнились Кэти Корриган и другие такие же девушки. Они заливали прически лаком и подводили глаза так жирно, что казались избитыми, а порой исчезали за считанные недели до выпуска, усланные зачем-то к неведомой тетушке или дядюшке в какой-нибудь медвежий угол. Возвращались они на следующую осень, мрачные и подавленные, и обращались с ними как с преступницами.
Дрожа, Рикки вывернулась из рук Эйса и встала.
— Ладно, — не стал настаивать Эйс. Он успел скинуть рубашку, но теперь протянул руку, надел ее и принялся застегивать пуговицы, — Ничего страшного.
Рикки дышала часто-часто. Эйсу показалось, что она ударит его, если он сделает слишком быстрое движение.
— Я сделала ошибку, — произнесла Рикки. Она подошла к шкафу, вытащила банный халат и натянула его. — Мы не подходим друг другу, — Она взяла с туалетного столика щетку — дорогую, французскую, с черепаховой ручкой — и размеренными сильными движениями принялась расчесывать волосы, — Ты даже контрольную самостоятельно сделать не можешь.