И где же черноусый здоровяк, которого представляла себе Клементина? Вот этот прыщ на ровном месте, ростом ей до переносицы в прыжке, смельчак и герой? Он будет расследовать ее дело, отодвинув Клементину в сторону легким движением руки?
Мда. Мир Господний полон чудес, иначе не скажешь.
– Соплей перешибешь, – пробормотала Клементина. Среди инквизиторов наметилось оживление: все им заметно стало легче и спокойнее, и дрожь в ногах переговорщика их нисколько не смущала. – Его бы еще на носилках принесли.
Дерек Тобби тем временем встал на первую ступеньку лестницы, вцепился в перила, помахал рукой и крикнул:
– Глория! Глория, это я!
Ведьма встрепенулась всем телом так, словно случилось что-то бесконечно важное лично для нее. Что-то, без чего она не могла ни жить, ни умирать.
– Дерек! – прокричала она в ответ. – Слава Богу!
В ее голосе прозвучала такая тоска и настолько глубокая любовь, что замминистра изменился в лице. А Клементине сейчас казалось, что все они смотрят на долгую и очень печальную историю, о которой лучше не знать, спокойнее проживешь.
Принц Эвгар шевельнул рукой, и золотистый шар опустился на плечо инквизитора. Похоже, от этого ему стало легче; во всяком случае, он довольно бодро заковылял по лестнице, пусть и цеплялся за перила. Боится ведьмы, что ли? По идее, не должен.
Над заложниками поднялся и растаял шум голосов. Глория подбежала к лестнице, инквизитор практически рухнул в ее руки, и какое-то время они стояли, обнявшись и не говоря ни слова. Все замерли, даже замминистра перестал вырываться из лап Санторовых мордоворотов.
– Ты пришел, – услышала Клементина, и в груди вдруг сделалось очень жарко, и к глазам подступили слезы, как в детстве, когда отец брал ее в театр на античные трагедии.
Неожиданно. Очень жутко.
– Да, – донесся до нее едва слышный шелест чужого голоса. – Ты же знаешь. Я всегда приду.
Сержант пробормотал что-то неразборчивое. Стайка заложников застыла каменными статуями. Матери прижимали к себе детей, смотрели во все глаза. Люди, оцепившие храм, замерли. Все их чувства умерли, осталось лишь зрение.
Принц Эвгар выглядел так, будто стоял одновременно в стороне и над всеми. Он казался режиссером, который пришел на премьеру в конкурирующем театре, и Клементина отвела от него взгляд.
Почему-то ей сделалось неприятно, словно она наступила в жидкую грязь новенькой туфлей.
Глория заговорила, и Клементина, как ни вслушивалась, больше не могла разобрать ни слова. Дерек Тобби кивал, и Клементина не видела его лица, но чувствовала, как он напряжен, как ему одновременно страшно и бесконечно больно.
– Прощай, – сказала Глория уже громче, и над ее головой взмыло огромное облако искр. – Давай уже все закончим. Пожалуйста.
В это время все оставшиеся сети заклинаний рассыпались, правая сторона тела инквизитора коротко дернулась, и Глория обмякла в его руках. Дерек осторожно опустил ее на землю, и Клементина увидела рукоять маленького ножа, который торчал под левой грудью ведьмы. Ткань ее плаща там стремительно чернела, словно так вытекала тьма.
Сверкающее облако угасло. Развеялось над храмом, оставив в воздухе горьковатый запах.
Замминистра истошно закричал, и это тоже было неправильно – крепкий и сильный мужчина не должен визжать вот так, на одной режущей ноте. Он зажал рот ладонью, крик вырывался мычанием, по щекам струились слезы.
Это стало сигналом заложникам: все закричали, заговорили, и белые людские ручейки потекли к лестнице. Дети стремительно поднимались вперед, полицейские и инквизиторы принимали их и торопливо уводили в сторону, матери стояли у лестницы на тот случай, если ведьма все-таки оживет, и нужно будет прикрыть детей собой.
Клементина застыла, не в силах оторвать взгляда от Дерека. Его голова низко склонилась к убитой ведьме, пальцы нервно перебирали растрепанные каштановые волосы, а плечи дрожали мелко-мелко.
Кажется, он что-то говорил умершей. Или молился. Или даже плакал, хотя герои, которые спасли людей от мучительной смерти, не плачут, это тоже неправильно.
Клементина знала, что не должна смотреть на это. Что нельзя видеть чужую душу в такой окончательной обнаженности, в такой бесполезной уже горечи в точке невозврата.
И все-таки продолжала смотреть.
***
Если у Дерека и был кто-то по-настоящему родной и близкий, такой человек, которому он мог бы без остатка доверить самого себя, то это была Глория.
Помедлив, он закрыл ее глаза. Пропустил прядь волос между пальцами, с бесконечным отвращением понимая, что примеривается к тому, как забрать очередной экземпляр в коллекцию, внушая себе, что надо держаться, что надо набросить петлю на все, что сейчас поднималось и закручивалось ураганом в душе – и не выдержал. Уткнулся лбом в еще теплое женское плечо и беззвучно разрыдался.