Мимо бежали заложники – несколько мгновений назад они молчали, а теперь закричали и заговорили хором. Полиция и инквизиция принимали их у лестницы, и Дерек спиной чувствовал их взгляды и страх. У Глории была та сила, которая могла бы вырваться и выжечь эту часть города до минерального слоя вместе с людьми, которая почти вырвалась на свободу – и он просто сделал то, что делал всегда. Остановил зло.
Теперь получит за это очередную цацку на грудь и очередную премию. Как это мило. Как утешает.
– Пустите меня! – услышал Дерек истерический вопль. Вроде бы мужской. – Да пустите вы меня!
Его рванули за плечо, поднимая на ноги, заставляя обернуться – замминистра финансов Роэл Янссен выглядел так, словно, дьявол его побери, любил свою жену. Всем сердцем любил и за семнадцать лет брака его чувство только окрепло.
– Ты кто такой? – спросил Янссен, и Дерек механически отметил, что у него дикая истерика. Сюда нужен мозгоправ, иначе Янссена хватит удар. – Ты кто, нахрен, такой? Ты что, ее… – и губы Янссена нервно дернулись, словно он пытался сглотнуть ругательство.
– Не мне вам рассказывать, откуда вы ее вытащили, – произнес Дерек и не узнал своего голоса. – Мы с Глорией вышли из одной ямы.
Янссен вздрогнул, понимая. Слепо дотронулся до лица, опустил руку.
Вспомнилось: мальчишки-бродяги в катакомбах делят нехитрую дневную добычу. Сворованный с прилавка пекаря хлеб, испорченные овощи, которые торговцы бросают в мусорную яму, даже колечко колбасы нашлось. Вот девочка старше Дерека, совсем уже большая, протягивает ему яблоко из своей части добычи, и Дерек, замерев от удивления, не знает, что делать.
– Бери! – велела девочка и рассмеялась. – Ты похож на моего братца, я сперва даже подумала, что это Джейми вернулся с того света!
Дерек испуганно взял яблоко, все еще ожидая подвоха. Но его не было. Была только девочка по имени Глория – такая же, как он, подвальная бродяжка с огромным, искренним и любящим сердцем…
…Подоспел Эвгар: склонился над покойницей, заглянул в лицо, и Дереку захотелось прикрыть Глорию от этого холодного обнажающего взгляда. Принц усмехнулся, покачал головой:
– Признаться, я никогда не встречал такую силищу, – уважительно произнес он. – Как это вышло?
– У нее был очень слабый Дар. Почти незаметный, – Янссен снова дотронулся до лица и перевел взгляд с мертвой жены на Дерека. – Ты спал с ней, да? Поэтому она тебя и вызвала?
– Нет, никогда, – бросил Дерек, чувствуя, как в нем поднимается соленая волна гнева. Глории больше не было, а этот дурак все сводит к какой-то ерунде. – Вам-то какое дело, а? Вы с ней тоже не спали.
Янссен осекся, опасливо посмотрел на принца, и Дереку вспомнилось, как Глория, уже взрослая, уже жена перспективного чиновника из министерства финансов, рассмеялась и сказала: “Я просто его красивая кукла, которую он показывает в свете. Не больше”.
Когда Глории исполнилось тринадцать, а Дереку пять, она пропала из катакомб – окончательно ушла на улицы. Дерек увидел ее десять лет спустя, когда уже носил форму студента инквизиторской академии. Форма была красивая, красно-черная – жаль только, что к ней не прилагалось ни еды, ни особенных денег. В тот день накануне Нового года Дерек бродил по праздничным улицам, смотрел на витрины и ежился от мороза. Дела были плохи, его повышенную стипендию перенесли на послепраздничные дни, и голос желудка никак не хотел стихать.
– Дерек! – вдруг окликнули его. – Это ты? Вот так встреча!
Он обернулся и увидел дорогой экипаж – дверь была открыта, и Глория, улыбающаяся светская дама в норковом полушубке поверх сверкающего платья, смотрела с нескрываемым интересом и настоящим живым теплом.
– Ты изменилась, – сказал тогда Дерек, всматриваясь в изысканную красавицу и не находя в ней ни следа подвальной девчонки. Все в ней дышало идеалом, все в ней было воздушным, божественно утонченным, доведенным до подлинного совершенства. В тот миг Дерек особенно остро ощутил свою нищету и голод.
– Ты тоже! – с улыбкой ответила Глория и распорядилась: – Едем ужинать! Муж сегодня и завтра с друзьями, так что у нас полно времени.
– Спасибо, я не голоден, – произнес Дерек. Эта маленькая гордость и нежелание признавать, что у него сводит живот от того, что утром он выпил стакан жидкого чая, и это была вся его еда, были единственным, что у него осталось. Если бы он отрекся, оттолкнул эти чувства, то вынужден был бы вернуться в катакомбы.