— А ну, все по углам, мать вашу!
Захват ослаб, Чердынцев взбрыкнул, посылая удар. Но кулак его прошел вскользь по потной шее душителя, и Макар по инерции дернулся вперед, а затем и вовсе рухнул на грязный пол. Сгруппировавшись, он тут же поднялся, но со стоном схватился за голову.
— Да ты просто возмутитель спокойствия, Чердынцев! — придерживая его за локоть, процедил Ерохин. — Из всех самых поганых мест нашего города ты выбрал именно это. Решил гульнуть по полной программе? А я думал, ты интеллигент…
— Интеллигент — этот тот, кто думает о людях лучше, чем они о нем… — сплюнул кровь из рассеченной губы Макар.
Ерохин усмехнулся и сделал знак бармену. Забрав из его рук бутылку, следователь оглядел Чердынцева:
— Ладно, пошли. Я тут недалеко живу. Покалякаем.
— А есть о чем? — Макар потер шею, восстанавливая дыхание. — Слушай, я тебе хочу сказать одну вещь… — просипел он.
— Тебе же, наверное, интересно, что мы нашли? — прищурился Ерохин. Сунув бутылку в карман пальто, он направился к выходу.
— Нашли?! — Чердынцев сжал челюсти и мотнул головой, глядя ему в спину. — Нет, Ерохин, ты все врешь. Она не могла…
Глава 17 Серафима
К четырем стало темнеть. Небо заволокло снеговыми тучами, которые висели так низко, что, казалось, еще немного, и они раздавят и поселок, и старую дачу, спрятанную между сосен и сугробов. Пока сияло зимнее солнце, в доме было светло и радостно, но теперь тьма сгущалась не только на улице, но и на душе у Симы. Чтобы занять Илюшу, она дала ему веник и попросила вымести пол. Вот только они с Чихуном устроили турнир по вытягиванию прутьев из связки, и скоро от веника осталась только палка.
В маленькой кастрюльке варилась картошка. Руки Симы стали красными от ледяной воды и никак не хотели отогреваться. Она держала ладони над паром и задумчиво смотрела на белесые пузырьки закипающей воды.
Когда Серафима поняла, что Горецкая совсем не та, какой хочет казаться? Уж точно не в тот день, когда пришла к ней впервые. Скорее, через месяц, когда разговор вновь зашел об оплате.
— Я тебе премии платить не собираюсь, — заявила старуха. — Если рассчитываешь обогатиться за мой счет, то у тебя ничего не получится. Вот ты хватаешься за все, а ведь в твои обязанности входит только уборка, готовка и покупка продуктов.
— Амалия Яновна, — вздохнула Сима, — неужели вы думаете, что я ничего не понимаю? Если бы я хотела денег, то… — она не закончила и снова вздохнула.
Горецкая ждала, насмешливо приподняв бровь. В тот момент Сима, стоя на табуретке, протирала листья огромного фикуса, поэтому просто развела руками — мол, все и так понятно. Спустившись, она прополоскала в тазу тряпку, хорошенько выжала ее и, поддерживая нижний плотный листок, смочила его темно-зеленую поверхность.
— Когда закончу институт, у меня будет больше выбора. В школу можно пойти, или, например, в какое-то культурное учреждение. Илюша подрастет, станет легче…
— М-да, времена нынче другие, — хмыкнула Горецкая. — Раньше бы тебя и на пушечный выстрел к детям не подпустили.
— Это почему же? — опешила Сима.
— А какой пример ты собираешься им показывать? Родила без мужа, значит, способна на… — в глазах Горецкой промелькнуло что-то и тут же скрылось в мутноватых зрачках.
Симе показалось, что старая актриса совсем не хочет говорить подобные вещи и делает это через силу, но уже в следующее мгновение Горецкая все же закончила фразу словом, от которого у Симы вспыхнули уши и засвербело в затылке.
— Можно подумать сто лет назад дети рождались только в браках! — парировала она. — Я вот, например, считаю, что главное — это любить человека. Тогда и дети получаются хорошие и умные. Ведь по-разному же в жизни случается! Вот мой Илюша, кстати…
— Случается, что и псы дворовые случаются! — захихикала старуха, но, заметив, как вытянулось лицо Симы, махнула рукой. — Ладно, не тряси губой… А вот скажи, — Горецкая уперлась подбородком в ладонь, и подушечки узловатых пальцев впились в сморщенную кожу, — с любовью-то твоей все понятно. А если не любишь?
— Как это? — захлопала глазами Сима, тут же вспомнив, как вспыхнул в ее груди огонек при взгляде на того парня со скамейки. Если бы это не было любовью, то она давно бы забыла его. Но за эти годы из памяти не стерся даже его голос…
— А вот так… — глухо ответила Горецкая. — И мало того, что не любишь, ненавидишь! — она чуть склонилась, и Сима, почувствовав, как задрожали колени, присела на табуретку. — Только представь, что тебя насильно тащат, сдирают с тебя одежду…
Серафима зажмурилась и помотала головой.
— Амалия Яновна, не пугайте меня, — попросила она. — Расскажите лучше что-нибудь хорошее, пока я цветы домываю.