Симе все время казалось, что кто-то вот-вот постучит в дачную дверь или, того хуже, приедет полиция, выломает ненадежную преграду и отберет у нее Илюшу. От этих мыслей Сима дрожала всем телом и еле сдерживалась, чтобы не разрыдаться. Ей хотелось схватить сына и бежать куда глаза глядят, но… Не видели ее глаза выхода. И уверенности не было в том, что этот выход когда-нибудь появится. Все сходилось в одной точке — нужно сдаваться, идти с повинной. Да только не виновата она ни в чем! Но доказать это вряд ли сможет. Силенок не хватит, а еще мозгов…
Горецкая ведь так и говорила ей, что она, Сима, слабая. А на слабых да обиженных воду возят. А когда Серафима спросила, кого актриса считает слабым, та ответила без обиняков: мол, добреньких. Тех, кто безропотно идет на поводу у других, более сильных. Жалеючи, исполняет чужую волю.
Для Горецкой существовали только ее желания. Поначалу Симу коробило от их разнообразия и постоянных придирок. А потом она привыкла к этому познавательному квесту, который держал ее в постоянном напряжении, и подобный пример эгоизма ей даже стал нравится. Не сам эгоизм, конечно, а вот эта страсть, которую редко можно было лицезреть в людях столь почтенного возраста.
Бабуля ведь была гораздо моложе Горецкой, но при этом давно махнула рукой на житейские удовольствия. Довольствовалась малым и внучку учила тому же. А Амалию Яновну невозможно было представить в образе милой старушки, по сто раз перевязывающей носки и красующейся перед зеркалом в поясе из шерсти. И умирать она не собиралась, и вела себя так, будто точно знала, что где-то там наверху записано ей было жить лет двести…
«Вампиры и дольше живут…» — подумала Сима, укладывая Илью, и поправляя уголок подушки под его пухлой щекой.
Сравнение с вампирами в отношении Горецкой частенько приходило ей в голову. Возможно, это было от того, что после нескольких часов, проведенных рядом с актрисой, Сима чувствовала себя выжатой как лимон. А может, потому что сама Горецкая выглядела именно такой — сухой, надменной, подозрительной и несломленной. Складывалось ощущение, что она никогда не была слабой и ранимой, что от женского в ней осталась только неуемная тяга к драгоценностям и украшательствам. Вот только драгоценности Горецкой были липовыми, хоть и очень красивыми. Впрочем, Сима мало что в этом понимала. Как и в экзотической кухне. С минестроне она разобралась быстро — интернет изобиловал информацией. По сути, блюдо оказалось всего лишь сборной солянкой из разных овощей. А вот с консоме, которое заказала старая актриса, вышла некоторая неувязочка…
Рецепт Сима нашла и посвятила приготовлению заморского блюда целый вечер. Следовало сначала очень долго варить телячье рагу, выдерживать около часа на холоде говяжий фарш с солью, затем вбивать в него яичные белки. И только потом бросать мясные комочки в крутой, душистый от трав и пряностей, бульон, чтобы затем попросту вынуть из кастрюли вобравшие в себя жир фрикадельки, потому что они уже были не нужны. Вот, собственно, и все…
Консоме — прозрачная ароматная жидкость, которую и супом-то можно было назвать с большой натяжкой, было готово. Следуя рецепту, Сима купила багет, по типу французского, и насушила в духовке круглых гренок. Со всем этим богатством она заявилась к Горецкой, радуясь тому, что сможет угодить старухе и поставить галочку в своем кулинарном опыте. Оставалось добавить только сыр и свежую зелень, щедро посыпав ими погруженные в консоме гренки.
Когда тарелка оказалась перед напомаженной и надушенной Горецкой, Серафима встала рядом, еле сдерживая довольную улыбку.
Амалия Яновна склонилась над блюдом и некоторое время придирчиво изучала его. Затем брезгливо скривила губы и изрекла:
— Это что за баланда?
— Ко… ко… — ошарашенно залепетала Сима.
— Что ты там кудахчешь, глупая курица? — Седой локон старухи мелко затрясся у ее уха.
Серафима шмыгнула носом.
— Это консоме, Амалия Яновна… Французский рецепт. Вы же сами…
Горецкая крякнула, серьги в ее ушах мелодично зазвенели.
— Баланда как есть… — отодвинув от себя тарелку, она смерила Симу тяжелым взглядом. — Я тебя просила?
— Ну да… Третьего дня, когда я у вас была…
— Хм… Ты что же, всегда делаешь то, что тебе говорят?
Сима пожала плечами и отвернулась.
— Чего глаза закатываешь? — не отставала старуха. — На обиженных, знаешь…
— Знаю, Амалия Яновна, — ответила Сима. — Вы мне постоянно об этом говорите.
— А ты слушай меня, — усмехнулась Горецкая. — Умнее будешь. Ладно… — она взяла тяжелую посеребренную ложку и потыкала размякший хлеб. — Сама-то эту бурду пробовала?