Макара это не остановило, и он с удвоенной силой принялся выяснять подноготную старой актрисы. И очень скоро сделал вывод, что бывшая прелестница и херувим Амалия Штерн вполне могла стать Горецкой в приснопамятные времена. Во всяком случае, обозначенный возраст вполне этому соответствовал. Но данных об этом он не нашел, поэтому решил разобраться лично.
— …двести пятьдесят рублей! — донесся до Макара громкий недовольный голос.
Чердынцев вздрогнул и посмотрел прямо перед собой.
— Ой, извините, это дорого. Давайте лучше просто три сосиски в тесте и сок. То есть…две сосиски. И сок не надо. У нас вода с собой есть, — миниатюрная женщина с двумя детьми рылась в кошельке, выуживая деньги.
— Мам, а пирожное? С розочкой… — тихо спросила девочка, дергая ее за подол простенького зимнего пуховичка.
— Денег мало! — шикнул на нее старший брат, хватая за руку. — Билеты на автобус дорогие, не понимаешь, что ли?
— Ну вы цены-то видите, женщина? Считать разучились? — донеслось из-за кассы.
— Извините… Солнышко, я потом куплю, ладно?
Девочка скуксилась, наморщила хорошенький носик, но через минуту уже «водила» по прилавку длинноногую Барби с замысловатой прической и обкусанными кистями пластиковых рук.
— Так, ребятки, едим здесь, в автобусе жевать неприлично, — женщина откинула капюшон и поправила черную ленту в светлых волосах. Затем кивнула в сторону скамейки у стены. — У нас пятнадцать минут. Автобус ждать не будет.
Чердынцев увидел бледное лицо и сиреневые подглазины. Темная лента, по всей видимости, была траурной. Он коротко вздохнул. Когда семейство отошло в сторону, пододвинул поднос и оказался на месте блондинки.
Дородная лоснящаяся кассирша с ярко-красными глянцевыми ногтями потыкала в кнопки карандашом и подняла на Макара прекрасные насурьмленные очи. У ее локтя на тарелке возвышалась горка с надкушенными бисквитами и пирожками, а в уголках рта скопились сахарные крошки.
— Что застыл, красавчик? — широко улыбнулась она, и Чердынцев брезгливо отметил следы розовой помады на ее зубах. — Хочется чего-то необычного? — добавив томности в голос, вскинула она и без того изогнутую донельзя бровь.
— Да! Будьте любезны, — пытаясь сохранить серьезное выражение лица, ответил Чердынцев. — Корзиночки у вас есть? Такие — с розочками и повидлом? И еще эклеры. Только, пожалуйста, свежие. И сок, пожалуйста, две пачки.
— Найдем! — «Прелестница» визгливо крикнула в сторону кухни: — Тонь, корзинки готовы? — похлопав ресницами, она легла мощной грудью на сложенные руки. — Все для вас…
За спиной Макара зароптали остальные посетители. Послышался стук блюдец. Когда с кухни доставили тарелку с пирожными, Чердынцев попросил пластиковую коробку, отсчитал обозначенную сумму и направился к свободному столику, попутно поставив коробку и сок перед женщиной с детьми. Блондинка подняла глаза и поджала губы, но Макар лишь качнул головой и подмигнул девочке.
Сев лицом к окну, он стал хлебать борщ, который оказался вполне приличным. Впрочем, Макар не был избалован домашней едой, а испортить борщ, по его мнению, могли только избранные. К счастью, с такими он еще не сталкивался.
— Дядя, спасибо! — Белокурая Барби помаячила у его плеча, и Чердынцев успел щелкнуть ее по носу.
— Спасибо, — сказала женщина, придерживая дверь, пока ее дети протискивались, держа коробку вдвоем.
Чердынцев сжал кулак и поднял его в воздух, обозначая свое отношение. И произнес при этом:
— Но пасаран! *
Ее губы дрогнули в улыбке.
Через окно Чердынцев видел, как они сели в автобус, а потом махали, прижимая ладони к стеклу. Скорее всего, они его не видели, но Макар тоже помахал им в ответ.
— М-да, кому на Руси жить хорошо, тому и везде неплохо…
*No pasaran (исп.) — буквально эта фраза переводится как «они не пройдут». Нередко ее используют в разных контекстах и тогда она может означать ненависть, солидарность, приветствие при встрече, пожелание или напутствие на прощание (Держись!», «Прорвемся!»).