— Надо мне, Слава. Очень надо… — глухо пробормотал Макар и вышел из кабинета.
С Марьяной они встретились, как и договаривались, в центре, на площади.
— Так, программа такая… — с ходу начала она. — Через час ее привезут сюда, к театру. Будет несколько слов. Прощание где-то минут на двадцать. Катафалк просто встанет вот здесь, — она махнула рукой в сторону входа в здание. А потом сразу на кладбище поедем.
— А отпевание? — уточнил Макар.
Марьяна потерла замерзший нос.
— Алик говорил, она была противницей этого…
— Чего?
— Понимаете, Макар Дмитриевич, она неверующая была. Даже не так… — Щербинина порылась в сумке и достала тоненький файл с вложенными листами. — Это чеки и договор на захоронение. В общем, Амалия Яновна была противницей всего религиозного. Странно, да? Обычно люди к определенному возрасту совсем по-другому на вещи смотрят. И потом, мы ведь даже не знаем, была ли она крещеная.
— А, теперь понимаю, — кивнул Макар. — Что ж, так значит так.
— Ага. Пойдемте пока в театр. Погреемся.
Они поднялись по лестнице и вошли в фойе.
— Я платье нашла, кстати. В квартире такой беспорядок… — тихо сказала Марьяна и села на потертый пуфик, стоявший у гардероба.
Макар прошелся по выложенному глянцевой плиткой полу. Эхо его шагов моментально разнеслось вдоль стен.
— Вы были у Ждановой? — спросила Марьяна, сворачивая файл трубочкой.
Макар кивнул, мрачно разглядывая искусственные снежинки на высоких окнах.
— Я наших мамочек поспрашивала об этой Симе. И знаете…
Чердынцев обернулся, чувствуя моментально возникшее в груди напряжение.
Марьяна заправила под край берета темную прядь и посмотрела на Макара своими красивыми миндалевидными глазами.
— Странно все это. Серафима хорошая девушка, никто не может поверить, что она могла сделать что-то плохое. Бабушка у нее в школе преподавателем работала. Многие в городе у нее учились. Те, кто постарше, конечно, — уточнила она. — Я Александру Николаевну лично не знала. Я же приезжая…
— Александру Николаевну?
— Ну да, это бабушка Серафимы. Она умерла несколько лет назад.
— Вы не говорили…
— Так я сама только вот узнала. После вашего ухода позвонила своим, — смутилась Марьяна, явно боясь прослыть сплетницей.
— Александра Николаевна… — ошарашенно проговорил Макар. — Точно.
— Вы о чем? — поинтересовалась женщина.
Макар покачал головой, старательно скрывая растерянную улыбку. Не было никакого другого мужчины, была любимая бабушка, чье имя стало отчеством для Симиного сына. Постепенно все вставало на свои места, и в эту минуту Макар не жалел ни о чем, и уж тем более, о потраченных средствах на похороны Горецкой. Он бы еще добавил, если бы был уверен в том, что старушке и пуха в земле добавится, и небесные врата откроются…
— В церковь я схожу, — произнес он задумчиво. — С благодарностью не стоит затягивать…
Глава 21 Серафима
Сима проснулась, едва забрезжил рассвет. Темнота за окном стала сереть, напоминая о том, что предстоит еще один день, наполненный страхом, сомнениями и тоскливым ожиданием. Если сравнивать месяцы, проведенные рядом с Горецкой, с тем, что происходило сейчас, то первые уже совсем не выглядели трудными и неприятными.
Сима все чаще с удивлением думала о том, что привыкает к своеобразной и вредной старухе. То, что изначально вызывало шок и отрицание, в какой-то момент сменилось жалостью и терпеливой сосредоточенной заботой. Все чаще ее накрывало раздумьями о конечности всего живого, все больнее в сердце отзывалось прошлое. Серафима понимала, что ничего хорошего от этих душевных метаний не будет, что выглядит это так, будто она подцепила от старой актрисы какой-то зловредный вирус, который свербел теперь внутри и постоянно тянул за тонкие ниточки нервов…
Последние недели рядом с Горецкой стали какими-то особенными, но Сима поняла это только сейчас. Амалия углубилась в себя, чаще молчала, не злословила и словно не замечала ничего вокруг. Серафима ловила на себе лишь ее короткий пронизывающий взгляд, от которого по спине бежали мурашки.
— Что-то не так? — спрашивала Сима, отвлекаясь от домашних дел и пытаясь вызвать Горецкую на разговор. Ей было неуютно от этого хронического безмолвия. Привычные споры и пререкания будто никогда и не звучали в стенах этого дома. И все же в воздухе еще витал вопрос о том, кто же из двух женщин прав в своих убеждениях.
Старуха качала головой, и Сима продолжала заниматься уборкой или готовкой, стараясь не обращать на нее внимания. Ощущение неправильности происходящего постоянно кололо ее в затылок, и, перебирая все свои слова и поступки, Серафима переживала: уж не обидела ли она чем-то Горецкую.