Проведя большую часть жизни в разъездах и погруженный в иллюзии, Гамильтон Темпл мало во что верил. Но он верил в Генри Штауфа.
Он схватил пальто и шляпу и вышел. Гости должны были собраться в доме Штауфа в 7 часов вечера. Время не ждало.
На эту встречу он ни за что не хотел опоздать. Что бы ни случилось сегодня вечером, Гамильтон Темпл знал, что это его последний шанс.
11
«Какая жалость», — шептали жители.
Штауф нахмурился, стоя в глубине своей мастерской и заканчивая работу над игрушечным пистолетом — миниатюрной копией выброшенного им револьвера. Все это произошло всего несколько месяцев назад, но казалось, что это было в другой жизни.
Три хорошо одетые женщины собрались в дальнем углу магазина и разговаривали такими голосами, что до ушей Штауфа доносилась лишь половина сказанного.
«…так внезапно…» — пробормотал кто-то.
«Так тяжело это пережить…» — согласился другая.
«… его единственная дочь…» — продолжил первая.
«…и после того, как его жена…» — добавил третья с не меньшей озабоченностью в голосе.
В последнее время Штауф старался держаться подальше от повседневной работы магазина. Он нанял молодую женщину, чтобы она занималась большей частью дел. Она улыбалась и приветствовала покупателей, чтобы ему не приходилось этого делать. Она была миленькой, и хорошо ладила с детьми. И она носила эти бесстыдно короткие юбки, которые так любила молодежь. Когда-то Штауф хотел бы использовать ее не только для управления магазином.
Теперь же у него оставалось время только на создание игрушек.
"Какая жалость..."
«Так быстро…»
«У сына пекаря то же самое…»
Девушка-менеджер крутилась рядом с болтливыми женщинами. У Штауфа возникло еще одно чувство: ему следовало бы выслушать эти сплетни.
Он поманил менеджера к своему верстаку.
Она нахмурилась в ответ, на мгновение замерла, прежде чем подойти к нему, словно боялась его. Штауфа это вполне устраивало. Чем больше людей его боятся, тем лучше.
«Что-то не так?» — тихо спросил он, когда она наконец подошла к скамейке.
«Это ужасно, сэр, — ответила она. — Дочь бармена, маленькая Карен умерла».
"Мертва?" — ответил он, едва сдерживая улыбку. Он давно ожидал чего-то подобного.
«Женщины сказали, что все произошло очень быстро, — продолжила менеджер. — Они говорят, что она до самого конца держала в руках свою игрушку от Штауфа».
Штауф кивнул. Это тоже было вполне ожидаемо.
«Болеют и другие дети. Это действительно очень расстраивает».
«Вы думаете, у всех больных детей есть игрушки Штауфа?» — спросил он.
Она странно посмотрела на него. «Какой странный вопрос, сэр. Но я полагаю, что почти у каждого ребенка есть хотя бы одна из ваших игрушек».
Штауф еще раз кивнул, а затем вернулся к своей работе.
В конце концов, именно этого и хотели его голоса.
Дети умерли, много детей, может быть, каждый третий мальчик и девочка. Но какое это имело значение, если это позволило Штауфу приблизиться к истине?
Теперь он понимал, что каждая игрушка — это сделка. Он создавал их, чтобы сделать жизнь людей полноценной. И как только люди что-то получали, они должны были что-то отдать взамен. Этого требовали голоса.
Молодые и слабые часто платили за это жизнью. Голоса жаждали этого. И чем больше голоса давали Штауфу для творчества, тем больше они требовали взамен.
Им нужно было больше, и они всегда были ближе. Каждая сделка приближала их к магазину Штауфа, так близко, что иногда ему казалось, будто он проходит мимо них в темноте.
Голоса доносились так близко, что в маленьком магазине игрушек стало тесно. Однажды днем менеджер убежала и отказалась возвращаться, сказав, что она очень больна. Когда Штауф разговаривал с ней по телефону, он улышал страх.
Штауф понял, что этого маленького места ему больше недостаточно. Ему нужно было место получше для своих игрушек. Ему нужно было построить собственный дом. Голоса этого хотели. Голосам это было необходимо. Дом дал бы голосам место, где они могли бы остаться навсегда, место, где они могли бы быть вместе со Штауфом в этом мире.