Выбрать главу

Так он и сидел в тюрьме. Бывали места и похуже, где можно было провести холодные осенние ночи. И ему даже не нужно было беспокоиться о деле с женщиной из хора. До суда дело так и не дошло. После двух дней допросов другой бродяга повесился в своей камере. По крайней мере, так заявила полиция. Дело закрыто.

Затем неделя подошла к концу, и Штауфа выпустили.

После суда голоса затихли, подарив ему четыре дня одиночества за решеткой. Пару раз, сидя в одиночестве в своей камере, он задавался вопросом, слышал ли он их вообще. Но нет, он был уверен, что они вернутся, когда он в них будет нуждаться.

Теперь же — теперь, когда он видел солнце, а не стены камеры, — он ожидал услышать голоса в любой момент. Но единственные звуки доносились извне, из повседневных мест: пение птиц, лай собак и шум машин. На удивление было тепло, стояла бабье лето, и Штауфу захотелось прогуляться.

Спустя некоторое время он понял, что шагает целенаправленно. Он повернул направо, прошел квартал, а затем повернул налево. Может быть, подумал он, голоса все-таки подсказывали ему, что делать. Его ноги вели его куда-то.

Он свернул и оказался перед строительной площадкой, тем самым местом, где взял молоток. Было утро, рабочие ползали по зданию, стучали молотками, кричали и всячески шумели.

Он пришел за еще одним молотком?

Почему-то это показалось неправильным. Каменщик испепеляющим взглядом посмотрел на Штауфа, словно тот здесь был чужим. Штауф неторопливо удалился от подозрительного рабочего, спокойно пройдя по дорожке, которая тянулась вдоль строительной площадки.

Он размышлял, стоит ли ему уйти и вернуться, как раньше, когда рабочие будут заняты обедом. Если повезет, он сможет выбрать себе инструмент. Но он знал только одно: ноги не хотели останавливаться. Он должен был продолжать идти.

Что-то сияло на тропинке перед ним, переливаясь на солнце, словно драгоценный камень. Вот почему он здесь. Штауф понял это в тот же миг, как заметил зто.

Он небрежно огляделся. В данный момент в этой части здания рабочих не было видно, но Штауф не хотел привлекать к себе лишнего внимания. Как бы ему ни хотелось поторопиться, Штауф не спешил.

Наконец он остановился, его ноги почти коснулись добычи. Там, в траве рядом с дорожкой, лежал нож, металлическое лезвие которого блестело на солнце.

Нож. Намного чище молотка, намного тише пистолета . Штауфа привели сюда именно для этого. Голоса знали.

Он опустился на колени и поднял его. Рукоятка удобно лежала в его руке, словно была создана специально для него. Лезвие было коротким, но очень острым. Оно выглядело как очень эффективный инструмент.

Он встал, и его ноги снова двинулись с места.

Казалось неизбежным, что его шаги приведут его обратно в парк. Куда же еще идти?

Он подошёл к тому месту в парке, где встретил женщину, поющую песню, и ударил её молотком. Он помнил всё так, словно это произошло всего мгновение назад: выражение её лица, взмах его руки, ощущение металла, погружающегося в ее голову. И всё это ради голосов. На мгновение ему захотелось повторить всё это снова.

Найти точное место было довольно легко. На тротуаре все еще оставалось фиолетовое пятно там, где голова женщины ударилась об асфальт. Он помнил, как смотрел на ее неподвижную фигуру, как кровь обрамляла ее голову, словно темный нимб.

Штауф поднял взгляд к голубому небу и прислушался к звукам парка, которые были еще громче, чем прежде. Казалось, все птицы, собаки и дети поднимали такой шум, какой только могли, словно все эти звуки могли продлить лето еще на один день.

Маловероятно. Дети никогда не получали того, чего хотели. Штауф уж точно не получал. Всё, что он помнил, это как отец бил его, потому что маленький Генри не выполнял свои обязанности по дому, или слишком громко разговаривал, или находился в комнате, когда отец бил мать. Практически любая причина — или вообще отсутствие причины — сопровождалась резкой пощёчиной по голове, а затем второй пощёчиной, в другую сторону, пока голова Генри не начинала кружиться и болеть, что он едва мог стоять.

Но Штауф больше не хотел думать о маленьком Генри, ни о боли от побоев, ни о том, как ему было страшно, ни о том, что маленький Генри хотел сделать со своим отцом. Он больше не был маленьким Генри. Он так сильно сжал нож, что у него разболелась ладонь. У маленького Генри не было ни ножа, ни молотка. У маленького Генри не было голосов.

Но где же были голоса? Его ноги наконец остановились, но он по-прежнему ничего не слышал. Он дрожал, чувствуя холод, который витал за этим последним теплым днем.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍