Едва Ветка увидела кипу жеваной влажной бумаги, тотчас признала в ней мамину рукопись, кинулась к ней, схватила, прижала к себе — и ну тормошить Петьку: откуда, мол, взял! Тот говорит: подобрал на реке. Они с приятелем Митькой — тот на пару лет был постарше — взяли лодку и рыбалить отправились: под дождем обычно классно клюет! Конечно, рыбку эту, клязьминскую никто есть не будет — кому травиться охота? Но удовольствие все равно потрясное, опять же — Кузьку-кота подкормить… Он, Петька, видно, испытывал перед пострадавшим котом смутное чувство вины и хоть как-то свое безобразие загладить хотел. Вот и двинулись на рыбалку. Глядят — по воде листы бумаги плывут. Этакой вереницей. Мальчишки через борт лодки над водой перегнулись — и листочки один за другим подобрали. Все до единого! Ну, тут дождь начался, гроза — да такая силища страшная шла на них — тут уж не до рыбалки, еле ноги унесли. А Петька еще в лодке начал листы проглядывать. Где-то с середины начал. Оторваться не мог! Потом, пока у Митьки грозу пережидали — он полромана прочел. Домой притащил. А как увидел Веткины глаза, какими она на эту бумагу смотрела, аккуратненько стопочку подровнял и ей отдал. Только попросил попозже как-нибудь дать ему дочитать — очень эта история его захватила! Ветка обещала, конечно. И сразу заторопилась домой. С Антониной Петровной договорились о встрече — в конце недельки зайдут вместе с мамами: Алеша надеялся, что маму его буквально на днях выпустят из больницы.
И побежали. Ветка спешила очень. А Алеша к дяде Сереже захотел заглянуть. Прямо-таки зуд у него начался — надо зайти — и точка! Ветка кочевряжилась, верещала, но потом сдалась: вдвоем — не страшно. Что уж скрывать — этого человека она боялась смертельно…
Сережа гостей не ждал — не до гостей ему было. Он спешил закончить работу — так спешил, как-будто всадник с занесенным мечом гнался за ним по пятам. А гнаться за ним было нечего — он никуда не бежал — стоял у этюдника. И писал картину — акварель — светлую, праздничную, яркую, точно не тучи протягивались над головой, а врата небесные над ним отворились, и отблеск неземной красоты озарял тех, кого художник изобразил на картине.
Он встал до рассвета. Неосознанное, неясное чувство томило — нужно что-то успеть! Непременно успеть, чтобы сбылось все желанное, потаенное, чтоб все лучшее, что скопилось в душе, воплотить… Он хотел запечатлеть это лето и тех, что окружали его в причудливой вязи дней…
На переднем плане стояла незнакомая женщина в монашеском облачении. Лицо ее было спокойно. Пристальный ясный взгляд устремлен прямо на зрителя. Платок, повязанный на голове, прикрывал высокий лоб по самые брови. Левая рука лежала на груди возле сердца, а правая поднята в благословляющем жесте. За нею стояла Женни — незнакомка с портрета, ставшая всем им, собравшимся в здешних краях, близкой и дорогой. Да, Женни им стала родной. Она была в том самом платье, в котором изображена на старинном портрете, в мочках ушей посверкивали те же сапфиры, но губы ее улыбались и в глазах сиял умиротворенный свет. Женни как бы выглядывала из-за благословляющей воздетой руки монашенки. За ней чуть поодаль полукругом стояли три женщины. На руках у той, что была в центре, лежал ребенок. Мальчик. Мать склонялась над ним, заглядывая в лицо. Это была Ксения. Рядом, обнимая ее, стояла Вера. Она улыбалась, оглядываясь на стоявших чуть позади Ветку с Алешей. Подле Ксении с другой стороны — Елена. Одной рукой она поправляла волосы — на голове было нечто вроде повязки — скорее, косынка.
Длинные их одежды вились под ветром, кроны деревьев живым куполом сходились над головами, и над каждым венцом сиял цветной ореол, вроде ауры. Сливаясь, они уходили ввысь, к небесным вратам. А над землей, над колокольней природы, над вереницей женских фигур, вводящих в мир новорожденного ребенка, склонялся ангельский лик.
На картине кроме младенца был изображен только один мужчина — Алеша. Больше никого художник, как будто не помнил, не знал, — не было тут мужчин, одни только женщины…
— Что же пожелать, если так получается… — разговаривал он вслух сам с собой, нанося легкие удары кисточкой по листу плотной бумаги — ему осталось совсем немного — только проработать нижний левый угол: центр композиции и ее верхний план были завершены.
— Да уж… Не тянем мы, мужики, что-то совсем не тянем! Ломимся в открытые двери, а души мертвеют, гаснут. Ради хлеба пашем, бьемся, тремся, может, сила и копится — дескать, ништяк, рынок нам по плечу — прорвемся! — а это только сила землю топтать! Новые гунны… Варвары! Да, вот такой поворот. Это по-русски: урвать и сбежать потихоньку… А вы, милые, — он, едва дыша, начал подправлять светящийся ореол над головой старицы — так про себя называл центральный персонаж картины. — Вам одним дано сохранить нити, протянутые из прошлого. Вы одни не боитесь ступать на тропинку меж безднами: светом и провалом во тьму. В душе она — та тропинка, и с нее в один миг сорваться можно в безумие… в небытие. Я так шел, меня так вели… Но кто вел?