Видно, мольбы ее были услышаны — калитка как была, так и осталась полураскрытой. Вера вырвалась на свободу в темень, в ночь. А вырвавшись, глазам своим не поверила…
Никакого забора, вдоль которого она так долго брела, не было и в помине. Там, где сплошной линией еще недавно тянулся забор, мокрым асфальтом посверкивало шоссе. С гулом и дребезгом, освещая поредевший туман светом фар, мчались машины. А за шоссе темнели крыши домов, блестела река и белел в темноте мост над ней.
Это была Свердловка!
Глава 7
Чьи-то глаза
После истории с Веточкой Алеша не спал всю ночь. Перед ним вставало перекошенное злобой лицо девчонки, бледное, некрасивое. Ее слова: «Тоже мне, идиотик нашелся!» — жгли, как огонь. Он ворочался, мучился, пробовал читать Диккенса, но все без толку — сон не шел к нему, а образ этой полузнакомой девочки преследовал, как наваждение.
Что-то сорвалось, сбилось в душе. Он частенько бывал в разладе с собой, всегда сомневался: любит ли его мама, правда ли, что у него поэтический дар, есть ли Бог и любит ли Он его, Лешу…
И особенно, может ли он нравиться девочкам?
Этот вопрос тревожил, отнимая крупицы уверенности в себе, которые сам исподволь взращивал со старательностью и упорством. Но стоило только поймать на себе косую ухмылку какой-нибудь смазливой девчонки или услышать заливистый хохоток стайки подружек на улице где-нибудь за спиной, как все летело в тартарары — и его деланное спокойствие, и занятия аутотренингом. В самом деле, ну что в нем могло кому-то понравиться? Дылда, глиста, очкарик, да еще какой-то смурной — пара-тройка едких презрительных кличек — вот и все, что вынес он из общения со сверстниками во всех трех школах, в которых ему привелось учиться. Лешина мама была актрисой, и из-за этой ее профессии им приходилось частенько менять города. Мама измучилась с этими переездами, Леша измучился тоже, хоть виду не подавал… Он трудно сходился с ребятами, слыл замкнутым и нелюдимым.
«Дикарь!» — так однажды в сердцах обозвала его бабушка. Вот уж кому было характера не занимать! Она всюду следовала за Еленой — Лешиной мамой — искренне уверенная, что без ее помощи и поддержки дочь пропадет. Похоже, мама и сама начала постепенно так думать, хотя Леша подозревал, что со всеми трудностями отлично справилась бы сама, без назойливой материнской опеки. Она была очень нервная и эмоциональная, его мама, которую Леша любил — любил самозабвенно и преданно, хоть сам старательно скрывал от себя это чувство. Ну какой еще может быть актриса, как не нервозной, — так считал он, оправдывая мать, и жалел ее, как жалеют существо более слабое и беспомощное…
Но их железобетонная бабушка полагала, что они — мать и сын — на своих ногах не стоят, дунь — и развалятся, к жизни просто не в состоянии приспособиться и вообще из них никакого толку не выйдет… Это мнение матери прочно укоренилось в сознании Елены, а Алеша… он, как мог, пытался этому мнению противостоять. Нет, не внешне — внутри. Он готовился к жизни, к тому, что когда-нибудь, когда вырастет, сумеет взвалить все тяготы на себя. Да так, что дела у них сразу пойдут на лад — мама оправится, поверит в себя и полетит, как навеки взлетели над Витебском персонажи Шагала, вот так и она полетит — в жизнь, в радость… Она очень талантливая актриса, Алеша знал это, верил в мамин талант и всей душой хотел, чтоб она это всем доказала.
Он самозабвенно писал стихи. Не мог не писать. Они приходили сами без всяких натужных усилий — рождались, как ветер, который раскачивал ветви их старых яблонь на даче. Откуда его стихи? Он не знал. Жил с ними, жил ими и не старался кого-либо в них посвящать. Только маму. Но она… она была так замотана своим ролями, ставками, взаимоотношениями с очередным режиссером, что на все, что не вмещалось в рамки ее театральной жизни, взирала словно бы сквозь чужие очки.
Но сегодня стихи что-то не шли. Всю Лешину привычную жизнь будто поддели на острый рыболовный крючок и выдернули из мутного, поросшего водорослями водоема. И ему стало жарко в лучах беспощадного солнца — солнца, которое он как будто впервые увидел… Он, что, влюбился в Ветку? Да ни капельки! Ему понравилась Маша — заводная, веселая, прямо-таки излучающая радость и уверенность в себе. А Вероника… нет, такая ему никак не могла понравиться. Может, потому, что слишком похожа на тебя, нашептывал ему внутренний голос. Какая-то смутная, вялая… А то, как порвавшая постромки дикая кобылица: фыркает, злится, кричит, белеет… Ну что в такой может понравиться?
Так рассуждал Алеша этой бесконечной туманной ночью, вертясь на кровати, как угорь на сковородке. Привычка к самокопанию давала свои плоды: размышления о вчерашнем напоминали кропотливую работу археолога, склонившегося над каким-нибудь черепком… Этим черепком была его собственная голова — он должен был в ней разобраться! Итогом долгих и сбивчивых размышлений стал вывод: Машка как личность, как человек, а не просто как смазливая девчонка, была на голову выше его. Она дельная и уверенная в себе, потому так и нравилась! Его тянуло к ней, он грелся в ее лучах… А эта мрачная Вероника ему под стать. Да! Это сущая правда — они два сапога пара, потому Алеша и не воспринял ее всерьез. Но это равенство оказалось химерой — своим окриком «идиотик» она смешала всю его логическую цепочку. Он должен доказать ей… что, собственно? И почему? Что так в ней его зацепило? Эти слова? Он слыхал и похлеще! И потом, это странное чувство… Почему он совершенно, ну ни капельки на нее не злится? Он, что, законченный рохля? Да, вроде, нет…