Но он не сделал ни того, ни другого, стараясь свыкнуться с сосущим чувством безнадежности и потерянности, которое, как казалось, поселилось в нем навсегда. И поддался наконец на материны уговоры уехать, видя, как мать испугана и огорчена этой странностью в поведении сына. Он понял, уж она-то никак не должна страдать из-за мужских разборок, и эта ясность, единственная средь полного хаоса, несколько помогла примириться с жизнью.
В результате он выторговал себе еще несколько дней на даче, которые отец шутя называл «прощальной гастролью». Вообще отец в эти дни много и натужно шутил, созвал дружков-приятелей, смотался в город за всякой всячиной и закатил пир горой, попутно одаривая всех фирменными шмотками и бирюльками, жене приволок немыслимо дорогое вечернее платье с голой спиной «от Диора» и велел надеть его тут же, на даче, на пирушке с друзьями, распивающими «Мартель», сидя на бревнышках возле мангала для шашлыков, неподалеку от слегка покосившегося дощатого туалета…
Так Мишкина мама и просидела весь вечер — в этом сногсшибательном платье до полу с обнаженной спиной. Она уже начала дрожать от холода, когда Мишка догадался принести ей из дома шерстяную кофту, — отец ничего не видел, не замечал, он был пьян.
В эти дни Круглов не просыхал с утра до вечера, и однажды, когда Мишка побежал за тяпкой к сарайчику, где хранились садовые инструменты, он услышал прерывистые короткие рыдания. Отец плакал. Мишка всего этого вынести больше не смог и напился втихую, пока взрослые ходили на пруд купаться. Его вырвало прямо на мамино платье, брошенное на спинку стула в Мишкиной комнате, чтоб никто из пьяных гостей невзначай не попортил… Отец для порядку опять ему морду начистил, а с матерью сделалась истерика: то ли из-за того, что сын напился, то ли из-за погубленного платья…
Так прошла неделя. Все это время Мишка держал в голове одно дело, которое ему нужно было успеть позарез, а именно: попрощаться с Манюней. Он исколесил на велике всю округу, но Машки и след простыл, точно ее и не было! Калитка все время была на замке, только однажды Мишка обнаружил ее открытой и, как на крыльях, кинулся к дому… Но встретил там одного Машкиного отца, который что-то невнятное бормотал насчет того, что Маши нету и вообще, мол, шел бы, парень, отсюда! Но он все-таки продолжал поиски: смотался к дому Ветки на берегу пруда, но и там не было никого, а на двери висел здоровенный замок. Тогда Мишка ткнулся к Борьке и узнал ужасную новость: Борьку с приступом эпилепсии увезли в районную больницу! Мишка — к Алешке, может, этот хлюпик знает, где Маша… Но того тоже не было, дом был пуст, а соседи сообщили ему, что Алешина мама и бабушка — в местной больнице, в Свердловке, а где сам Алеша, они не знают…
«Черт знает что такое тут происходит!» — недоумевал Мишка, решив, что его приятели, как видно, все сговорились, чтобы бросить его одного и именно в тот момент, когда он нуждался хоть в чьем-то участии… Оставалось покориться судьбе и уехать, представив эти проклятые места воле случая или рока или черт знает еще чего, потому что в высшие силы Мишка не верил…
«Не хотят общаться со мной — и не надо, им же хуже!» — злобствовал он, грызя ногти. И радовался, что никого не надо предупреждать. Только одно его мучило — Машка! Он хотел, чтобы она немедленно свалила отсюда и никогда в жизни носа бы не показывала в здешних краях! От одной мысли о том, что веселая золотовласая Машка, его первая любовь, станет жертвой радиоактивного заражения, ему делалось плохо. Он гнал от себя эту мысль, повторяя, как заведенный: «Пятьдесят лет, они продержатся пятьдесят лет!» Но, как говорится, если сто раз сказать «халва», во рту слаще не станет! Он не верил, что с теми бочками все обойдется, ждал чего-то ужасного… и отчего-то догадывался, что даже на пресловутых Канарах спасения от этих мыслей он не найдет…
И вот настал день отъезда. Вещи сложили еще накануне, их набралось порядочно, и днище перегруженной «вольво» чиркало по земле на ухабах. Они проезжали станцию, когда Мишка вдруг заметил Манюню на базарчике возле железнодорожной платформы у края шоссе. Машка покупала у торговки мятые помидоры и была какая-то на себя не похожая.
Мишка завопил, что есть мочи: «Пить хочу!» — так громко и неожиданно, что отец невольно резко ударил по тормозам… Удар, толчок — в задний бампер их «вольво» впаялся ободранный «жигуленок». Мишкин отец, матерясь, полез выяснять отношения, а парень моментально воспользовался моментом и через миг был уже возле Машки.
Она взглянула на него с таким видом, точно он смертельно ей надоел — эдак вскользь и с раздраженной гримаской. Кивнула, мол, привет, и продолжала прерванный разговор с продавщицей.