— Ты опять живешь у родителей? — спросил Пауль.
— Время от времени.
— А с женой вы совсем разошлись?
— С какой женой?
Редеры рассмеялись.
— Да с Элли.
Георг пожал плечами:
— Совсем разошлись.
Он оглянулся кругом. Сколько удивленных глазок! Он сказал:
— А вы за это время постарались.
— Разве ты не знаешь, что немецкий народ должен увеличиться вчетверо? — сказал Пауль, смеясь одними глазами. — Ты, видно, не слушаешь, что говорит фюрер.
— Нет, я слушаю. Но он же не сказал, что маленький Пауль Редер из Бокенгейма должен все это сработать один!
— Теперь, правда, уже не так трудно заводить детей, — сказала Лизель.
— А когда же это было трудно?
— Ах, Георг! — воскликнула Лизель. — Ты остришь, как прежде.
— Нет, ты прав, нас дома тоже было пятеро, а вас?
— Фриц, Эрнст, я и Гейни — четверо.
— И ни одной собаке до нас дела не было, — сказала Лизель. — Теперь все-таки видишь какое-то внимание.
Пауль сказал, смеясь одними глазами:
— Ну как же, Лизель получила через дирекцию пожелание счастья от государства.
— Вот и получила, я лично!
— Прикажешь и мне поздравить тебя с великими достижениями?
— Можешь шутить сколько хочешь, но всякие там льготы и прибавка — семь пфеннигов в час — это сразу чувствуется. Налоги нам отменили и вдобавок прислали вот такую стопку чудесных новых пеленок.
— Не иначе, нацистская благотворительность проведала, что трое старшеньких до дыр промочили старые, — сказал Пауль.
— Да не слушай ты его, — сказала Лизель, — знаешь, как у него глазки блестели и как он передо мной распинался, словно жених, когда мы ездили путешествовать этим летом.
— Путешествовать, а куда же?
— В Тюрингию. В Вартбурге побывали, и где Мартин Лютер был, видели, и состязание певцов, и Венерину гору.{6} Это нам было тоже вроде подарка. Никогда в истории не было ничего подобного.
— Никогда, — сказал Георг. Он подумал: такого подлого обмана? Нет, никогда! Он сказал: — А ты, Пауль, как? Доволен?
— Пожаловаться не могу, — отозвался Пауль. — Двести десять в месяц — это на пятнадцать марок больше, чем в двадцать девятом, то есть в самый лучший послевоенный год — да и то я всего только два месяца так получал. А теперь уже не снизят.
— Это и по людям на улице видно, что есть работа, — проговорил Георг. Горло сжали спазмы, сердце ныло.
— Что ты хочешь… война! — заметил Пауль.
Георг сказал:
— Разве это не странное ощущение?
— Какое?
— Да что ты делаешь штуки, от которых люди потом умирать будут?
— Ах, каждому своя судьба! Один потерял, другой вдвое наверстал, — отмахнулся Пауль. — Если еще ломать голову над такими вещами… Молодчина, Лизель, вот это кофе так кофе! Пусть Георг почаще к нам приходит.
— Я за три года не пил кофе вкуснее. — Георг погладил руку Лизель. Он подумал: прочь отсюда, но куда?
— Ты всегда любил порассуждать, Жорж, — сказал Пауль, — ну, а теперь как будто стал потише. Раньше ты бы мне подробно начал объяснять, какие грехи у меня на совести. — Он засмеялся. — Помнишь, Жорж, ты раз пришел ко мне — щеки горят… Я был тогда безработный, но все равно, ты как с ножом к горлу пристал, чтобы я непременно купил у тебя… что-то про китайцев. Вот непременно я, и непременно купи, и непременно про китайцев!.. Только не вздумай мне сейчас про испанцев размазывать, — продолжал он сердито, хотя Георг молчал. — Только с этим не приставай ко мне, ради бога! Как-нибудь там и без Пауля Редера справятся. Видишь? Уж на что они защищались, а все-таки их побили! Дело вовсе не в моих несчастных капсюльках… — Георг молчал. — И вечно ты ко мне со всем этим приставал, а меня это совершенно не касается.
Георг спросил:
— Раз ты делаешь капсюли для гранат, то как же не касается?
Тем временем Дизель прибрала со стола, накормила детей и заявила:
— А теперь скажите папе спокойной ночи и дяде Жоржу тоже скажите спокойной ночи. Я пойду ребят укладывать, а вы можете спорить и без света.
Георг решил: придется пойти на это! Разве у меня есть выбор?
— Слушай, Пауль, — сказал он, словно мимоходом. — Ничего, если я у вас сегодня переночую?
Редер отозвался, слегка удивленный:
— Ничего, а что?
— Знаешь, у меня дома скандал вышел, пусть немножко остынут.