— Что вообще?
Но Франц опять погрузился в молчание, и Герману пришлось ждать. То, что Франц все это предпринял на свой страх и риск, не посоветовавшись с ним, Герман считал ошибкой; вот ничего у Пауля и не получилось. Герман с удивлением вглядывался в маловыразительное, как будто сонное лицо своего друга, который за внешним безразличием так умел скрывать свою настойчивость.
Наконец Франц заговорил снова, но не о том, о чем рассчитывал услышать Герман:
— Видишь ли, Герман, я самый обыкновенный человек. И мне хочется от жизни самого обыкновенного. Например, остаться навсегда в этих местах, просто потому, что мне здесь нравится. Этого желания, как у многих — уехать как можно дальше, — у меня нет. Будь моя воля, я бы прожил тут всю свою жизнь. Небо здесь и не очень яркое, и не очень серое. И люди — не деревенщина и не горожане. Все тут есть — и дым и виноград. Если бы мне только заполучить Элли, я был бы очень счастлив. Других тянет к разным женщинам, ко всяким там приключениям, а у меня этого совершенно нет. Никуда бы я от Элли не ушел, хотя я отлично знаю, что в ней нет ничего особенного. Она просто миленькая, вот и все, но я бы хотел прожить с ней до седых волос. А все сложилось так, что я даже не могу еще раз повидать ее…
— Ни в коем случае, — сказал Герман. — Тебе и ходить-то к ней не следовало.
— Тут, конечно, ничего нет дурного, пойти куда-нибудь с Элли в воскресенье, — продолжал Франц, — но я не могу себе этого позволить, нет. Не смотри на меня с таким удивлением, Герман. Значит, об Элли мне нечего и мечтать. И еще не известно, долго ли я смогу здесь остаться. Может быть, уже завтра придется бежать отсюда. Всю мою жизнь мне всегда хотелось только самого простого: чтоб была лужайка, лодка, книга хорошая, чтоб были друзья, девушка, спокойствие. А потом в жизнь вошло другое — я был тогда еще совсем мальчишкой, — вот эта жажда справедливости. Вся моя жизнь постепенно изменилась, и теперь она спокойна только по видимости. Многие наши друзья, рисуя себе будущую Германию, чего только не насочиняли. У меня это не так. И в будущей Германии я хотел бы жить здесь, но только по-другому. Работать на том же производстве, но иначе. Работать для нас. И вечером уходить с работы еще свежим, чтобы потом читать, учиться. Когда трава еще теплая. Но пусть это будет та же самая трава, под забором у Марнетов. И вообще пусть все это будет здесь. Я хочу непременно жить здесь, в поселке, или там наверху, у Марнетов и Мангольдов…
— Ну, конечно, неплохо все это уяснить себе заранее, — сказал Герман. — Но все-таки скажи мне, этот Редер, друг Георга, — как он выглядит?
— Маленький такой, — сказал Франц, — издали совсем мальчик. А что?
— Если Редеры прячут у себя кого-нибудь, они должны вести себя именно так, как ты рассказываешь. Но, вероятно, они никого не прячут.
— Когда я пришел, фрау Редер была одна с детьми. Я слушал у двери и сначала и потом.
Герман подумал: Франца нужно теперь совсем отстранить от этого дела. Будь у меня в запасе хоть немного времени! Бакер приедет в Майнц в самом начале той недели. Но время не терпит. Вполне можно было бы выцарапать беднягу, но время… время не терпит…
— А что, этот Редер работает?
— У Покорни… Ты почему опять вспомнил?
— Да так.
Однако Франц почуял или вообразил, что почуял, будто Герман от него что-то скрывает.
В эту ночь Пауль и Лизель сидели рядом на кухонном диване, и он гладил ее голову и круглое плечо так же смущенно, как в те времена, когда ухаживал за ней; он даже целовал ее мокрое от слез лицо. При этом он открыл ей только часть правды: гестапо ищет Георга за какие-то старые дела. По теперешним законам ему грозит ужасная кара. Что ж ему было делать — выгнать Георга?
— Почему он не сказал мне правды? А еще ел и пил за моим столом!
Сначала Лизель бранилась, шумела и топала ногами, вся побагровев от ярости, затем начала скулить, затем разрыдалась, но и это кончилось. Было уже за полночь. Лизель выплакалась, и теперь она только каждые десять минут повторяла: «Нет, почему вы не сказали мне правду?» — как будто все сводилось именно к этому.
Наконец Пауль ответил — совсем другим, сухим тоном:
— Оттого что я не знал, выдержишь ли ты правду. — Лизель вырвала у него свою руку, она молчала. А Пауль продолжал: — Ну, а если бы мы тебе все сказали, если бы мы спросили тебя — можно ли ему остаться, ты что ответила бы — да или нет?