— Послушай, Циллих, пойдем с нами. Вот это по тебе! Ты человек компанейский, ты за нацию, ты против всей этой шайки, против правительства и против евреев.
— Да, да, да, — отвечал Циллих. — Я против.
С этого дня Циллиху на все стало наплевать. Пришел конец этой слюнявой мирной жизни, — по крайней мере, для Циллиха.
Под изумленными взглядами всей деревни Циллиха каждый вечер увозил мотоцикл, иногда даже автомобиль. И случилось же так, что голодранцы с кирпичного завода в один из таких вечеров зашли в пивную, где вечно торчали штурмовики! Косой взгляд, затем резкие слова, затем — удар ножом.
Правда, в тюрьме жилось ненамного хуже, чем в удушливой крысиной норе, которая называлась его домом, — и опрятнее и интереснее. Его жена ужасно стыдилась этого бесчестия и хныкала, но ей пришлось вытереть слезы и подивиться, когда отряд штурмовиков, маршируя, вошел в деревню, чтобы отпраздновать возвращение Циллиха. И тут пошли речи, приветствия, пьяные оргии. Трактирщик и соседи только рот разевали.
Два месяца спустя, во время большого парада, Циллих увидел на трибуне Фаренберга, своего прежнего начальника. Вечером Циллих заявился к нему:
— Господин лейтенант, не забыли меня?
— Господи, Циллих! И оба мы носим ту же форму!
И вот теперь я, я, Циллих, должен буду опять коровий навоз убирать, бесился Циллих. Один вид этой деревенской улицы, напоминавшей его деревню, наполнял его душу унынием и страхом. Даже дверная ручка так же расшатана, как у них в трактире.
— Хайль Гитлер! — оглушительно заорал трактирщик в припадке усердия. И потом обычным деловитым тоном добавил: — В саду местечко хорошее есть, на солнышке; может быть, господин камрад захотят там расположиться?
Циллих через открытую дверь заглянул в сад. Свет осеннего солнца золотистыми пятнами падал между листьями каштанов на пустые столы, уже покрытые свежими скатертями в красную клетку — завтра воскресенье. Циллих отвернулся. Даже это напоминало ему обычные воскресенья, его былую жизнь, гнусное мирное время. Он остался у стойки. Попросил еще стакан. Немногие посетители, решившие, как и Циллих, отведать молодого вина, отошли от стойки. Они смотрели на Циллиха исподлобья. Циллих не замечал наступившей вокруг него тишины. Он пил третий стакан. Кровь уже шумела у него в ушах. Но на этот раз от вина не стало легче. Напротив, глухой страх, наполнявший все его существо, еще возрос. Ему рычать хотелось. Уже с детства был ему знаком этот страх. Он не раз толкал его на самые ужасные, самые отчаянные поступки. Это был обыкновенный человеческий страх, хотя и выражался он по-звериному. Врожденная сметливость Циллиха, его гигантская сила так и остались с юных лет придавленными, неприкаянными, ненаправленными, неиспользованными.
Будучи на войне, Циллих открыл средство, которое успокаивало его. Вид крови действовал на него не так, как он действует обычно на убийц, давая какое-то опьянение, которое можно за-менить и другим видом опьянения; Циллих при виде крови успокаивался, успокаивался так, словно это его собственная кровь текла из смертельной раны; точно он делал себе кровопускание. Он смотрел, успокаивался, потом уходил. После этого и сон его бывал особенно безмятежен.
За столом в трактире сидело несколько членов гитлерюгенда, среди них Фриц Гельвиг и его руководитель Альфред, тот самый Альфред, который еще на прошлой неделе был для Фрица неоспоримым авторитетом. Трактирщик приходился Гельвигу дядей. Молодые люди пили сладкий сидр; перед ними стояла тарелка с орехами, и они щелкали их, а ядрышки бросали в сидр, чтобы те пропитались напитком. Компания строила планы насчет воскресной экскурсии. Альфред, загорелый, живой малый с вызывающим взглядом, уже научился сохранять какое-то неуловимое расстояние между собой и своими сверстниками. С той минуты, как Циллих появился в трактире, Фриц перестал принимать участие в разговорах и в щелканье орехов. Взор Фрица был прикован к его спине; он тоже знал Циллиха в лицо. Он тоже кое-что слышал об этом человеке. Но раньше Фриц никогда над этим не задумывался.