— Я не могу читать, если ты так будешь смотреть на меня.
— У тебя был весь день для чтения. Поговори со мной.
Глядя в книгу, она спросила:
— Зачем?
— Твой голос успокаивает меня.
— А зачем тебе нужно успокоение? Здесь у нас покоя хоть отбавляй.
Он продолжал неотступно смотреть на нее. Она перевернула две-три страницы. Вдруг он раздраженно окликнул ее:
— Герда!
Она нахмурилась. Однако сделала над собой усилие, отчасти по привычке, отчасти потому, что ведь Кресс — ее муж, он устал после работы, и вечер вдвоем как-никак начался. Она положила на колени раскрытую книгу обложкой вверх и закурила папиросу. Затем сказала:
— Кого это ты подобрал? Странный тип.
Муж промолчал. Она невольно сдвинула брови и пристально посмотрела на него. В сумерках она не могла разглядеть его лица. Что за странное выражение радости? И почему он так бледен?
Наконец он сказал:
— Фрида ведь вернется только завтра?
— Послезавтра утром.
— Слушай, Герда; никто на свете не должен знать, что у нас гость. Но если тебя кто спросит, скажи — мой школьный товарищ.
Ничуть не удивившись, она ответила:
— Хорошо.
Он подошел к ней совсем близко. Теперь она ясно видела его лицо.
— Ты слышала по радио насчет побега из Вестгофена?
— Я? По радио? Нет.
— Несколько человек убежало, — сказал Кресс.
— Так.
— Всех поймали…
— Очень жаль.
— Кроме одного.
В ее глазах вспыхнул какой-то блеск. Она подняла лицо. Только раз было оно таким светлым — в начале их совместной жизни. Но и сейчас, как тогда, свет этот быстро погас. Она оглядела мужа с головы до ног.
— Вон что! — заметила она. Он молчал. — Я от тебя этого не ожидала. Вон что!..
Кресс отступил:
— Чего? Чего не ожидала?
— Этого! И вообще! Значит, все-таки… Прости меня.
— О чем ты говоришь? — спросил Кресс.
— О нас с тобой.
А Георг, сидя в отведенной ему комнате, думал: я хочу вниз. Чего я сижу здесь наверху? Зачем мне быть одному? Зачем мучить себя в этой голубой с желтым тюрьме, с плетеными матами ручной работы, с водой, бегущей из никелированных кранов, и зеркалом, которое безжалостно подсовывает мне то же, что и темнота: меня самого!
От низкой белой постели веяло свежим запахом чистого белья. А он, готовый свалиться с ног от усталости, продолжал бегать взад и вперед, от двери к окну, словно был лишен права лечь на эту постель. Может быть, это мое последнее убежище? Последнее — перед чем? Нужно пойти вниз, побыть с людьми. Он отпер дверь.
Уже на лестнице Георг услышал голоса Кресса и его жены — не громкие, но выразительные. Он удивился. Оба они показались ему какими-то немыми, — во всяком случае, очень мало разговорчивыми. Нерешительно остановился он перед дверью.
Голос Кресса сказал:
— За что ты мучаешь меня?
И низкий голос женщины ответил:
— Разве это тебя мучит?
Кресс спокойнее продолжал:
— А я вот что тебе скажу, Герда. Тебе безразлично, отчего человеку грозит опасность и кто он — все тебе безразлично. Главное для тебя — опасность. Побег или автомобильные гонки — тебе все равно, ты оживаешь. Какой ты была, такой и осталась.
— Ты прав и не прав. Может быть, я раньше была такой, а теперь опять стала. А хочешь знать почему? — Она помолчала.
Но хотел ли Кресс знать все или предпочитал не знать ничего, она решительно заговорила:
— Ты только и твердил: тут ничего не поделаешь, мы бессильны против этого, приходится ждать. Ждать, думала я. Он хочет ждать до тех пор, пока все, что ему дорого, будет растоптано. Постарайся понять меня. Когда я ушла из дому к тебе, мне не было и двадцати лет. Я ушла оттого, что все там было мне отвратительно: отец, братья и эта невыносимая тишина по вечерам в нашей столовой! Но последнее время здесь у нас такая же тишина.
Кресс слушал; может быть, он был еще более удивлен, чем стоявший за дверью Георг. А ведь сколько вечеров ему приходилось буквально вырывать у нее каждое слово!
— И потом еще одно: дома нельзя было никогда ничего с места сдвинуть. У нас гордились тем, что все от века стоит там, где стояло. А тут появился ты! И ты сказал мне, что даже в камне ни одна частица не окаменела, не говоря уж о человеческих существах. Но, очевидно, за исключением меня! Почему? Да ведь ты только что сказал обо мне: какой была, такой и осталась.