— Гляди, как заросла травой церковная площадь! Странно, что не приказывают навести тут порядок! — сказал вдруг человечек.
— Мы бы сразу приказали, — ответил Циллих.
«Вот, наконец-то я тебя поймал», — подумал человечек и сказал:
— Ну, конечно, если бы мы победили… тогда… на Украине, в одном селе, во время наших побед…
Циллих молчал. Он думал: «Не человек, а сатана какой-то… Да еще с желтой астрой!»
— Ты идешь с Востока? Да? — спросил человечек.
Циллих испугался.
— Я? Да нет, нет!.. Я иду с Мааса.
— Странно, — заметил человечек. — Что же ты таким кружным путем идешь в Браунсфельд? А как тебя зовут?
— Шульце, — соврал Циллих.
— Гляди-ка! — воскликнул человечек. — Вот удивительно!..
— Что же удивительного в том, что кого-то зовут Шульце? В Германии ведь тысяча Шульцев!
— То-то и удивительно, что и тебя так зовут. Я вот, например, знал одного, у которого фамилия была Карфуннельштейн.
— Наверняка еврей. Их уж больше нету.
— Нет, нет, кое-какие появляются, — сказал человечек. — Ты что, против?
Циллих вспомнил, скольких он вешал, вынимал из петли и тут же снова вешал. В лагере Пяски он этим особенно увлекался.
— Все же странно, что еще есть евреи, — сказал он.
— Почему? — спросил человечек. — Когда во время всемирного потопа открыли ковчег, из него тоже еврей выскочил.
— Какой еврей?
— Да Ной.
Они шли мимо лиловых полей, на солнце поблескивали тысячи кочанов красной капусты.
— Здесь они уже здорово преуспели, — сказал Циллих.
— Да, здесь и войны-то не было.
Они подымались по пологому склону. Человечек, которого, быть может, звали Неизвестный, свернул на боковую дорогу, и она привела их по гребню холма в буковую рощицу. Потом пошли молодые низкорослые сосенки. Это был заповедник; война его не тронула, он только зарос за эти годы больше обычного. Пахло лесом и травами, и человечек раздувал ноздри. Вдруг он остановился и так резко повернулся, что Циллих испугался.
— Что случилось?
— Ничего. Погляди на реку.
Река была все та же, что и дома. Сверху она выглядела узкой сверкающей полоской. От нее никуда не уйти.
— На том берегу цементный завод, — сказал человечек. — А под нами песчаный карьер.
Тем временем инженер Вольперт обратился в особую комиссию, где сидели союзные офицеры и чиновники, ведающие подобными делами. Его показания внимательно выслушали и тщательно записали все данные, необходимые для розыска.
Когда в лагере Вольперт, смертельно усталый, лежал на нарах и терзавшие его страдания не давали ему сомкнуть глаз, мог ли он тогда себе представить, что пережитые им муки выльются всего лишь в стенограмму и протокол? Ему сказали, что пришлют повестку, как только удастся задержать разыскиваемого человека. Вольперт представил себе Циллиха таким, каким он его увидел утром в деревне, потом таким, каким он был год назад: как он в коричневой рубашке, с широко расставленными ногами внимательно и равнодушно обводит взглядом своих глаз-бусинок изможденные лица заключенных и как он сейчас шагает по шоссе, или сидит в трактире, или работает в облаке пыли на стройке — один из множества, неуловимый, неприметный, без каиновой печати на челе. Молодой офицер, давно уже занявшийся другим документом, вдруг поднял голову, быть может, потому что не услышал, как закрылась дверь за посетителем. Что-то в выражении лица Вольперта остановило его внимание.
— Не беспокойтесь, пожалуйста, — сказал он, — мы всех нашли — и Геринга, и Лея, и Гиммлера, ни один не скрылся.
Вольперт встал и вышел из кабинета. Печаль окутала его сердце, холодная и колючая, как иней. Прежде Вольперт думал, что, очутись он на свободе, он сразу станет веселым, веселым и беззаботным, как ребенок. Теперь же он понял, что веселье ушло так же невозвратно, как и детство, навсегда. Не только его сердце заиндевело, но и каждая мысль, каждая дружба, каждая привязанность. И земля, по которой он шагал, тоже покрылась инеем, теплая осенняя земля. Инструменты, которыми он будет работать, хлеб, который будет есть, каждая крошечка, каждая былинка — все здесь покрылось инеем. Кровь высохнет, но иней, губящий молодые побеги, как мороз, добрался до живой сердцевины всего. Американцы за конторкой принимают его, Вольперта, за человека с бешеной жаждой мести, которую они своими действиями стремятся умерить, как и любую жажду. Даже если они завтра схватят Циллиха, то не выкорчуют древа зла, на котором Циллих лишь малый листочек. Иней, покрывший все, от этого не растает, не зацветут побеги, прихваченные морозом. Печаль его сердца ничем нельзя было унять, и от того, что поймают Циллиха, ему не станет веселее.