Рядом кто-то тоже облокотился на перила. Георг внимательно посмотрел на соседа: лодочник в темно-синей фуфайке. Если кто-нибудь встанет здесь, облокотись на перила, он не долго простоит в одиночестве, сейчас же один за другим подойдут люди — лодочники, слоняющиеся без дела, рыболовы, у которых почему-то не клюет, старики. Ибо струящаяся вода, чайки, грузчики и пароходы — все движется для них, неподвижно созерцающих реку. Возле лодочника оказалось уже пять-шесть человек.
— А что стоит твоя куртка? — спросил лодочник.
— Двадцать марок, — отозвался Георг.
Он хотел уйти, но вопрос дал новый толчок его мыслям.
По дороге приближался еще один лодочник, толстый, почти лысый.
— Алло! Эй ты! — сыпались возгласы на его лысину.
Он поднял глаза, засмеялся и схватил лодочника, стоявшего наверху, за ноги, а тот уперся в землю. Раз-два — и толстяк, невзирая на толщину, подтянулся кверху, просунув крупную лысую голову между ногами верхнего. Снова раздалось:
— Как живешь — хлеб жуешь?
— Понемножку, — сказал новоприбывший, по выговору — голландец.
Со стороны города приближался крошечный человечек с удочками и ведерком, с каким дети играют в песке.
— А вон и Щуренок, — сказал толстяк. Он рассмеялся, так как Щуренок со своими удочками и детским ведерком казался ему такой же неотъемлемой принадлежностью этой пристани, как колесо в городском гербе.
— Хайль Гитлер! — крикнул Щуренок.
— Хайль Щуренок! — крикнул голландец.
— Вот мы тебя и поймали, — сказал парень, у которого ударом кулака нос был свернут на сторону, хотя казалось, что он вот-вот станет на место. — Ты покупаешь своих рыб на рынке.
Голландца он спросил:
— А что новенького на белом свете?
— На белом свете всегда бывает что-нибудь новенькое, — ответил голландец, — да ведь и у вас тут кое-какие делишки стряслись.
— Ну… У нас все идет как по расписанию, — сказал парень со свернутым носом, — как по маслу. Нам теперь, говоря по правде, и фюрера-то никакого не нужно. — Все растерянно уставились на него. — Ведь у нас уже есть один такой, что весь свет нам завидует. — Все засмеялись, кроме говорившего. Он зажал ноздрю большим пальцем.
— Восемнадцать марок, идет? — сказал лодочник Георгу.
— Я сказал — двадцать, — отвечал Георг. Он опустил глаза, боясь, как бы его не выдал их блеск.
Лодочник ощупывал материю.
— Прочная? — спросил он.
— Очень, — сказал Георг. — Но только не слишком теплая. Вот такая шерстяная лучше греет.
— Невеста мне каждый год такие вяжет.
— Значит, любит, — сказал Георг.
— Хочешь меняться?
Георг прищурился, как бы соображая.
— Примерь, хочешь?
— Идем в уборную, — сказал Георг. Он предоставил смеющимся смеяться: они не должны знать, что на нем нет рубашки.
Когда обмен состоялся, Георг скорее побежал, чем пошел, следуя течению Рейна. Важно выпрямившись, лодочник вышел в новой куртке из уборной и направился к стоявшим у перил; одной рукой он подбоченился, другую поднял для приветствия, и его широкое лицо ясно выражало уверенность в том, что он еще раз кого-то ловко надул.
Остаться в ней все равно было бы опасно, думая Георг; но и менять — тоже опасно.
Ну, как вышло, так и вышло.
Вдруг кто-то рядом окликнул его:
— Эй! — С ведерком и удочками за ним шел, подпрыгивая, Щуренок, легконогий, словно мальчонка. — Куда вы направляетесь? — спросил он.
Георг показал прямо вперед:
— Все прямо по берегу Рейна.
— А разве вы не здешний?
— Нет, — оказал Георг. — Я здесь лежал в больнице. Я иду к родным.
Щуренок сказал:
— Если мое общество не обременит вас… Уж очень я человек компанейский.
Георг промолчал. Он еще раз искоса взглянул на Щуренка. Ему с детства приходилось бороться против какого-то странного и тревожного чувства, охватывавшего его, если у человека не все оказывалось в порядке — какой-нибудь вывих в мыслях или в душе или физический недостаток. Только Валлау окончательно излечил его от этого чувства: «Вот тебе живой пример, Георг, как человек может до этого дойти». И мысли опять привели его к Валлау. Неукротимая тоска овладела им. Всей моей теперешней жизнью обязан я ему, думал Георг, даже если бы мне сегодня пришлось умереть!