— Вы ночевали под открытым небом?
— Да, — сказал учитель, — у нас тут на берегу есть пристанище. Но ради тренировки мы ночевали под открытым небом. И пищу готовили вчера вечером и сегодня утром на костре. Вчера, при помощи карт, мы уяснили себе, как можно было бы в наши дни занять вон тот холм. А затем отступали все дальше в глубь истории… понимаете, как его атаковало бы войско рыцарей, как римляне…
— Да с вами опять учиться захочется, — сказал Георг, — вы прекрасный учитель.
— Любимое дело и делаешь хорошо, — последовал ответ.
Они шли по берегу и уже миновали выступ длинной косы.
Рядом с ними свободно текла река. Теперь было видно, что коса, все заслонявшая своими кустарниками и группами деревьев, это на самом деле только узенький треугольничек среди бесчисленных береговых выступов и заливов. Георг подумал: если я переберусь на ту сторону, я сегодня же могу быть у Лени.
— Вы были на войне? — спросил учитель. Георг понял, что этот человек, который, вероятно, одних лет с ним, считает его гораздо старше.
— Нет, — сказал он.
— Жаль, а то что-нибудь рассказали бы моим мальчикам. Я пользуюсь каждой возможностью.
— Ну, я разочаровал бы вас — я плохой рассказчик.
— Все равно как мой отец, — сказал учитель, — он никогда ничего не рассказывал о войне.
— Нужно надеяться, что ваши мальчики уцелеют.
— Надеюсь, что уцелеют, — сказал учитель, сделав ударение на последнем слове. — Но не в том смысле, что они избегнут этого испытания.
У Георга забилось сердце — он увидел перед собой столбы и ступени пристани. И все же потребность и привычка воздействовать на сознание людей была в нем настолько сильна, что он ответил:
— Вы всего себя вкладываете в работу, это тоже своего рода испытание.
— Я не о том сейчас говорю, — сказал учитель. Его слова предназначались и для мальчика, который шел, выпрямившись, рядом. — Я имею в виду решающее испытание, борьбу не на жизнь, а на смерть. Через это надо пройти. Но почему мы заговорили на такую тему?..
Он еще раз оглядел своего неведомого спутника. Будь дорога подлиннее, он бы охотно поделился своими мыслями с этим человеком. Сколько признаний слышит в пути тот, кто сам молчит!
— Вот мы и пришли. Скажите, вам не трудно будет прихватить с собой несколько мальчиков?
— Нет, конечно, не трудно, — сказал Георг, которому от волнения сдавило горло.
— Мой коллега обещал взять их к себе. А мы с остальными еще побродим по берегу, я дождусь лодки.
Может быть, маленький Бумеранг поедет со мной, подумал Георг. Но когда мальчики в третий раз выстроились и их пересчитали, маленький Бумеранг попал, к сожалению, в группу учителя.
А Щуренка уже допрашивали в Вестгофене. Оказалось, он прекрасно умеет описывать — точно и остроумно. Такие бездельники обычно очень наблюдательны. Действовать им не приходится, и наблюдения так и лежат у них в голове неприкосновенным фондом. Очутившись перед следователем, Щуренок обстоятельно рассказал, как его вчерашний спутник смертельно испугался, когда они дошли до Петерсау. «Перевязка у него была совсем свеженькая, — разглагольствовал Щуренок, — марля как снег, просто реклама для стирального мыла «Перзиль». И по крайней мере, пяти зубов у этого парня не хватало, да, вероятно, так, трех вверху и двух внизу, потому что дыра наверху была пошире. А с одной стороны, — Щуренок сунул себе в рот собственный указательный палец, — был вот такой разрыв или, как это сказать, ну, точно кто-то хотел дотянуть ему пасть до левого уха».
Наконец Щуренка отпустили. Оставалось только опознать куртку. Тогда по всем железнодорожным станциям и мостам, по всем полицейским участкам и пунктам, по всем пристаням и гостиницам — словом, по всей стране можно будет передать по радио новые приметы беглеца.
— Фриц, Фриц, — раздавалось по всему училищу, — твоя куртка нашлась! — Когда Фриц это услышал, у него все в глазах завертелось. Он выбежал из школы и заглянул в оранжерею. Садовник Гюльтчер собирал семена с созревших бегоний, чтобы тут же их рассортировать.
— Моя куртка нашлась.
Не оборачиваясь, садовник сказал:
— Что же, значит, они его вот-вот поймают. Радуйся.
— Чему это? Невесть с кого, пропотевшая, изгаженная, задрызганная куртка!
— А ты погляди на нее хорошенько, может, вовсе и не твоя.
— Идет! — закричали мальчики, окружавшие Георга. В тихом воздухе уже было слышно пыхтение мотора. След от лодки, плывшей поперек реки, немного более светлый, чем остальная вода, тянулся за лодкой почти до самого берега. В лучах утреннего солнца вспыхивал то шарф на шее у лодочника, то птица на лету, то белая стена на берегу, то шпиль далекой колокольни между холмами, словно именно эти предметы заслуживали того, чтобы их запечатлеть в памяти глубоко и навеки. Они спустились по нескольким каменным ступенькам к причалу, но слишком рано, так как моторная лодка еще не подошла; они стояли у самой воды, и каждый чувствовал, будто его существо раздваивается, и та часть, которая стремится все дальше и дальше — вечно бы ей течь и никогда не останавливаться, — отделяется от той, которая хотела бы вечно оставаться недвижимой и неизменной; и первая уходит с великой рекой, а вторая прижимается к берегам, цепляясь за деревни, за набережные и виноградники.