— Зайдем сюда вот.
Они сели на залитую солнцем скамью сквера. Фюльграбе сгребал песок носком башмака. И башмаки на нем были такие же элегантные, как и костюм. Быстро он себе все это раздобыл, подумал Георг.
Фюльграбе сказал:
— Знаешь, куда я как раз собирался?
— Нет. Куда?
— На Майнцерландштрассе.
— Зачем? — спросил Георг.
Он запахнул пальто, чтобы не прикасаться к пальто Фюльграбе. «А может, это вовсе не Фюльграбе?» — пронеслось в его сознании.
Фюльграбе тоже запахнул пальто.
— А ты забыл, что находится на Майнцерландштрассе?
— Верно, забыл, — сказал Георг устало.
— Гестапо, — сказал Фюльграбе.
Георг молчал. Он ждал, когда рассеется это странное видение.
Фюльграбе начал:
— Слушай, Георг, знаешь ты, что происходит в Вестгофене? Знаешь ты, что они уже всех переловили, кроме тебя, меня и Альдингера?
Перед ними на песке, в ярком солнце, их две тени сливались. Георг сказал:
— Откуда ты знаешь? — Он еще дальше отодвинулся от Фюльграбе, чтобы тени четко отделялись друг от друга.
— Ты что же, ни в одной газете не видел?
— Видел, там…
— Вот посмотри.
— Кого же они разыскивают?
— Тебя, меня и Дедушку. Его-то уж, наверно, удар хватил, и он валяется где-нибудь в канаве. Долго ему не выдержать. — Он вдруг потерся головой о плечо Георга. Георг закрыл глаза. — Если бы еще кто-нибудь уцелел, они бы и его приметы описали. Нет, нет, всех остальных они поймали. Они поймали Валлау, и Пельцера, и этого, как его, Беллони. А крики Бейтлера я сам слышал.
Георг хотел сказать: я тоже. Его рот открылся, но он не в силах был издать ни звука. То, что сказал Фюльграбе, — правда, безумие и правда. И он крикнул:
— Нет!
— Ш-ш… — сказал Фюльграбе.
— Это неправда, — сказал Георг. — Это невозможно, они не могли поймать Валлау. Он не из тех, кого можно поймать.
Фюльграбе засмеялся.
— А как же он очутился в Вестгофене? Милый, милый Георг! Мы все с ума посходили, а Валлау больше всех. — Он добавил: — Ну, а теперь с меня хватит.
— Чего хватит? — спросил Георг.
— Да этого сумасшествия. Что касается меня, то я отрезвел. Я явлюсь.
— Куда явишься?
— Я явлюсь, — повторил Фюльграбе упрямо. — На Майицерландштрассе. Я сдамся, это самое разумное. Я хочу сохранить свою голову, я пяти минут больше не выдержу этой свистопляски, а в конце концов меня все равно сцапают. Это уж как пить дать. — Он говорил спокойно, все спокойнее. Он нанизывал слово за словом, рассудительно и однотонно: — Это единственный выход. Тебе ни за что не перейти через границу. Невозможно. Весь мир против тебя. Просто чудо, что мы оба еще на свободе. Вот мы добровольно с этим чудом и покончим, прежде чем нас поймают, а тогда уж всем чудесам конец. Тогда спокойной ночи. Ты представляешь себе, что Фаренберг сделает с теми, кого поймают? Вспомни Циллиха, вспомни Бунзена, вспомни «площадку для танцев».
От этих слов Георга охватил ужас — ужас, с которым невозможно бороться, от которого заранее каменеешь. Фюльграбе, видимо, только что побрился. Его жидкие волосы были прилизаны, от них пахло парикмахерской. Да верно ли, что это Фюльграбе?
— Значит, ты все-таки помнишь, — продолжал тот, — помнишь, что они сделали с Кербером, когда прошел слух, будто он задумал бежать? А он и не думал. А мы бежали.