Ее слова не раз вспоминались Гривену, пока он сидел в Нововавилонской башне, в сценарном отделе, разбираясь со сценарием, представлявшим собой очередную версию из жизни Фридриха Великого. Как и предсказывал Георг Пабст, Эрих Поммер отправился этим летом за океан, чтобы посмотреть, как поставлено дело на студии «Парамаунт», а его осиротевшая паства бродила по студии УФА, опасаясь высунуть нос наружу.
Готические городки, средневековые замки, поля сражений периода наполеоновских войн — все это поддавалось имитации чисто сценическими средствами. На макете, в декорации. Не отсюда ли «вкус к деталям» и «клаустрофобическая интенсивность», заставившие весь мир завидовать кинопродукции Веймарской Германии? Гривен понимал манию своих соотечественников удерживать все под собственным контролем, но ему смертельно надоели небеса с оптическими эффектами, создаваемыми на циклораме, и деревья, к корню которых был прикреплен инвентарный номер.
Но при всем при том он так и не нашел темы, которая устроила бы его настолько, чтобы он решился на собственную постановку. Не нашел к тому вечеру, когда во дворце возле берлинского Зоо состоялась премьера «Метрополиса». Люсинда держалась на премьере возле него, на ней под меховой столой было нечто невесомое и прозрачное, нечто, заставлявшее мужчин, поглядевших в ее сторону, каменеть. Он был горд, высматривая ее на экране среди неистовствующих толп и фантастических небоскребов, и внушал себе, что его ревность на протяжении всего торжественного приема была недостойной и ребяческой.
— Напишите для вашей дамы что-нибудь настоящее — и мы сразу же запустим фильм, — пообещал новый руководитель кинопроизводства, отведя Гривена в сторону.
Гривен не спешил поделиться с ней этой новостью до тех пор, пока они с Люсиндой, попрощавшись с остальными, не вернулись домой. Но она никак не выразила своих чувств до поры до времени. И лишь когда они погасили свет, сказала:
— Знаешь ли, Карл, однажды у меня была купюра в миллион марок. Кажется, в 1924, в период инфляции. Сколько капиталистов измывались над столькими рабочими ради того, чтобы заполучить такую сумму. А я израсходовала ее — разом! — на пачку сигарет. Интересно, у кого сейчас эта купюра?
Этой ночью они так и не легли. Гривен поил ее кофе и делился своими замыслами, тогда как сам сидел за машинкой. В понедельник утром, когда он въехал в ворота студии УФА на своем «Бугатти», черновик сценария лежал у него в портфеле. Во второй половине дня он подписал контракт, согласно которому брал на себя сценарий и режиссуру первого фильма, главную роль в котором должна была играть Люсинда Краус.
«Миллион марок одной купюрой», в соответствии с интуицией Гривена, вышел из стен студии на берлинские улицы. Он также догадался не подсовывать зрителю Люсинду ни с чрезмерной назойливостью, ни с чрезмерной откровенностью. Сперва публике предстояло запомнить ее лицо — лицо довоенной содержанки богатого, отвратительно богатого торговца скотом, который поддерживает ее жизненный стиль, вручая по миллиону марок наличными; при этом он искренне надеется, что ревнивая жена пребывает в неведении. Но Люсинда (женщина-вамп, каковою она оказалась) обманывает его, заведя интрижку с молодым офицером (которому вскоре предстоит погибнуть в бою), и швыряет направо и налево деньги своего благодетеля.
Дальше сюжет развивается вокруг купюры в миллион марок и людей, в чью жизнь она входит. От магната кораблестроения к веймарскому священнику и далее к прижимистой старой вдове, которая кладет ее в кубышку в годы войны. Но тут начинается инфляция — и редкостная купюра вливается в число бессчетных и ничего не стоящих новых, вбрасываемых в обращение государственным печатным станком. Она переходит из рук в руки в обмен на все более и более эфемерные радости — автомашину «Бугатти» (Гривен использовал на съемках свою собственную), ящик французского шампанского, зимнее пальто, буханку хлеба. В конце концов купюра оказывается лишь одной из обесценившихся бумажек в пухлой пачке, которую держит в руке Люсинда (жалкая и откровенно проституированная тень себя прежней), бредя в непогоду по заснеженной улице. Этими деньгами Люсинда расплачивается с уличным сапожником, который прибивает ей каблук.
«Иронический разрез нашего времени!» «Сногсшибательно!» — Критикам нравится, когда их сшибают с ног. И после премьеры они не поскупились на похвалы в адрес Люсинды.
Остальным исполнителям досталось в фильме ничуть не меньше экранного времени, но публика видела только Люсинду, жаждала только ее, окуналась в ее пороки и сокрушенно разделяла с нею бездну ее падения. Теперь Люсинда начала появляться в белом горностае и цветных шарфах а ля Айседора Дункан. В таком виде она садилась в Двадцать третью модель Гривена.