Охваченная благоговением толпа притиснулась поближе. Люди напоминали сейчас мусульман, созерцающих священный камень Каабы. Что это за штука? Кто в состоянии позволить себе такую? На какой скорости она пойдет? Бугатти, подняв в воздух руки, принялся благожелательно отвечать на вопросы.
— Это моя новая Сорок первая модель, — донеслось до ушей Гривена. — Она выдержит любую скорость, которую захочется набрать водителю.
Гривен улыбнулся. Он мысленно представил себе Этторе Бугатти на большой дороге: он обгоняет одну за другой прославленные спортивные машины, машет им рукой и хохочет на прощанье.
Любой предмет, созданный с такой дерзновенностью, был способен привести Гривена в восхищение, а вид этого монстра настолько поразил его, что за самими гонками он следил только вполглаза. Элио Чезале победил своих товарищей по команде, показав результат в пять часов двадцать восемь минут.
Зеваки толпились у огромной машины еще долго. Уже вручили победителю трофей, уже откупорили шампанское… В оранжеватых сумерках, на смену которым уже спешила тьма, Гривен увидел, как Этторе Бугатти разговаривает с королем Альфонсо. Его величество, властно держащийся стройный молодой человек, наряд которого неожиданно напоминал тот, в который вырядился бы делающий первые успехи на криминальном поприще молодой мафиозо, все время тряс головой, тогда как Бугатти убеждал его усесться за руль. Наконец мотор во всем своем великолепии взревел, и король повел Сорок первую модель по треку.
Издалека машина казалась обыкновенным гоночным автомобилем, ее гигантские размеры как-то скрадывались. Только описав поворот и оказавшись непосредственно перед рядами публики, она вновь поразила зрителей своими размерами.
Его величество вышел из машины в превосходном настроении. Энтузиазм, с которым он пожал руку Патрону, свидетельствовал о том, что он готов купить эту машину — или точно такую же. Никто не знал тогда, и менее всех — сам король Альфонсо, что его свергнут с трона и что королевская машина так и не будет ему поставлена. Но эпитет «королевский» породнился в этот миг с великолепным лимузином.
Гривен жадно впитал в себя весь разыгравшийся в Сан-Себастьяне спектакль, превратив его впоследствии в фон, на котором должна была сверкать его Лили. Именно здесь предстояло ей пересечь финишную черту, протиснуться через толпу болельщиков, потянуться обеими руками к… Конраду Фейдту? Да, возможно, ему удастся выкроить время на эти съемки. Они с Люсиндой возненавидели друг друга с первого взгляда, но «любви перед камерой» это помешать не должно, оба актера должны воспринять это как вызов. Так что теперь Гривен для реализации своего замысла имел уже, как ему и хотелось, двух актеров, и тут, полный решимости отснять задуманную сцену, он обратил внимание на странного человечка, который, стоя у гигантского «Бугатти», смотрел в его сторону.
Низкорослый и чернявый, человек, вдобавок ко всему, еще и хромал. То ли память о войне, то ли врожденное уродство. Гривену он напомнил Тулуз-Лотрека, если того, конечно, выбрить дочиста. Но где же, черт побери, он мог его видеть раньше?
Они продолжали, переходя с места на место, обмениваться заинтересованными взглядами, пока наконец у Гривена не иссякло терпение. Он подошел к незнакомцу, представился, подал руку.
— Доктор Йозеф Геббельс, — кивнул в ответ человечек. — Гауляйтер Берлина.
Крупная шишка в Национал-социалистической рабочей партии. Теперь, поневоле почувствовав себя неуютно, Гривен понял, почему ему показалось знакомым это лицо. Плакаты с фотографиями доктора Геббельса и его приехавшего из Австрии фюрера были налеплены на грифельные доски в университете и на стены жилых домов, как правило, расцарапанные гвоздем, заплеванные, обмазанные собачьим дерьмом или тухлыми яйцами. И все это было прямым следствием попытки нацистов обзавестись сторонниками в Берлине — в признанной цитадели социал-демократов и коммунистов. Встретиться с Йозефом Геббельсом здесь и сейчас было все равно, что наткнуться в райских кущах на Змия.
— Я знаком с вашим творчеством, господин Гривен. Вашим и вашей очаровательной супруги.